Я еще бог. Книга #41 - Сириус Дрейк

Теплый ручей, который каждый из них носил в себе столько, сколько служил хозяину, ровный приток силы из бездонного Хранилища, истончился и пропал. Водяная стена Посейдона осела на середине разбега и опала грязными брызгами. Луч Любавки мигнул и оборвался, не дорезав тварь, и та камнем ушла за Стену, где ее смяли кулаки Богдана. Свечение Кицуни, бегающего у эвакуационной дороги, потускнело. Булат сбился с галопа, дымный шлейф за ним поредел вдвое. Угольки на мгновение замерли, прислушиваясь к новым ощущениям.

По связи, которой питомцы делились друг с другом без слов, прокатилась общая растерянность.

Хозяин не отвечал. Хозяин не давал. Хозяина было не слышно.

Валера почувствовал тишину на долю мгновения позже остальных. В отличие от прочих, он знал, что означает такая тишина, потому что за три тысячи лет успел походить по мирам, где она стоит от рождения до смерти.

Канал не перерубили и не выжгли, канал уперся в место, где магии нет. А из всех дверей, открытых сегодня в мироздании, туда вела только одна.

Мальчишка шагнул следом за врагом. Конечно, шагнул, кто бы в нем сомневался?

Говорить об этом вслух Валера не собирался. Скажи он сейчас, что хозяин ушел туда, где их сила глохнет, и команда может перепугаться, потому что страх за Мишку был сильнее предвкушения победы. Правду король оставил себе, потому что нести бремя в одиночку умеют только сильнейшие, а сильнейшим здесь был он.

Оставалось решить, что делать с гаснущими силами у остальных питомцев. Решение существовало одно, и три тысячи лет назад Валера рассмеялся бы в лицо любому, кто предложил бы ему такое.

Короли не делятся силой. Боги не делятся тем более. Сила отделяет высшего от просящих, и раздавать ее значит стирать черту, которую он проводил между собой и остальными с первого дня своего царствования. Ни одному существу за всю его бесконечную жизнь он не отдал ни искры, и эта скупость была частью его короны.

Но теперь ситуация другая. Да, он не был таких же питомцем Михаила, как остальные. Тут скорее взаимовыгодное сотрудничество. А раз одного из начальников нет, то ответственность за персонал несет второй.

Он вбил обе нижние руки в землю.

Золотой жар пошел от него по мерзлому грунту широкими жилами. Одна жила дотянулась до кромки воды, и осевшая стена Посейдона вздулась заново, выше прежней. Вторая догнала Булата, свилась вокруг копыт, дымный шлейф загустел до черноты, появились золотые прожилки на краях. Третья взбежала по Стене к ногам Любавки, луч ожил и с ходу снял сотню тварей за раз. Тонкие нити разошлись дальше, к Кицуне, к тоннелям Тари, к четырем десяткам Угольков, а корона над головой Валеры только разрослась.

У короля энергии в избытке! То, что не может выдержать это жалкое тело, он с удовольствием может одолжить!

Странно, но гордыня молчала. Она не сопротивлялась, не требовала остановиться. Отдавая себя по капле в чужие тела, король впервые за тысячелетия разглядывал собственное величие с непривычного угла и находил его не в том, что он выше всех на этом поле, а в том, что все на этом поле сейчас стоят на нем.

Ни один бог из тех, кого он знал, не удержал бы на своих плечах целый рубеж, а он держал и не гнулся. Пусть вечность запишет и это. А если так, то он сильнейший! Тот, кто стоит над всеми!

— Дядя Валера. — Любавка глянула на него с гребня, ее глаза сощурились. — Что это сейчас было? Почему Миша молчит?

— Мишаня занят делом, ради которого стоит всем нам немного напрячься, — ответил Валера. Корона полыхнула, отправляя вниз новую волну жара. — Твоя сила теперь идет от меня, и ее хватит. Работаем, девчонка. Небо за тобой.

Любавка помедлила, изучая его еще пару мгновений, потом развернулась к морю и выпустила луч. Валера перехватил очередную тварь за рога, свернул ей шею и глянул поверх орды на север, в сторону, где за сопками, за поясом и за целым миром стояла открытая Дверь.

— Держись там, Мишка. Свет я тебе оставил, так что на этот раз, Нечто за тобой.

Глава 26

Родные просторы

Земля. Ватутинки. Институт.

Тишина моего родного мира казалась непривычной. Никакого тебе гула из-под земли, никакого рева орды, только шелест моросящего дождика, потрескивание остывающего железа и писк аварийной сигнализации где-то в глубине развалин. Пахло той особенной осенней сыростью, которую я не вдыхал целую вечность и узнал с первого вздоха.

Я стоял посреди двора и не мог заставить себя сдвинуться. Вот стоянка, где Марк вечно занимал два места своей нелепой машиной. Вот столовая, точнее, угол столовой, остальное лежало в руинах. Вот окно кабинета психолога, где нас четверых готовили к переходу. Десятки раз я представлял себе возвращение домой, и ни в одной из версий дом не выглядел вот так.

— Миша, соберись. — Лора повисла над воронкой, ее нити ходили тревожными волнами. — Плохие новости оптом. Резерв больше не пополняется, здесь нечем. Все, что ты потратишь, назад не вернется, поэтому с этой минуты я веду учет каждой капли. И еще. Сканирование закончено. Живой сигнал один. Западное крыло, четыре метра под завалом, пульс нитевидный. Уходит.

Ноги сорвались с места раньше, чем она договорила.

Западное крыло сложилось внутрь, этаж на этаж, поверх всего лежала плита размером с грузовик. Из щели в ладонь тянуло теплым и медным. Я ухватился за арматурные хвосты и поднял плиту одной рукой, отправив ее через двор в остатки забора. Резерв качнулся на пару делений, Лора скорбно щелкнула невидимыми счетами.

В бетонном кармане, придавленный обломком стеллажа, лежал человек в изодранном рабочем комбинезоне. Седоватая щетина, ссадина через весь лоб, знакомые очки с давно треснувшей левой дужкой, замотанной изолентой. Живот его комбинезона потемнел, в центре зияла дыра, через которую ручьями выливалась кровь.

— Марк.

Веки его дрогнули и разлепились. Мутные глаза прошлись по мне, от сапог до рукояти Ерха за плечом, и в них проступило узнавание.

— Мишка… Решетов… — он закашлялся, на губах выступила струйка крови. — Я что, умер? Не ожидал, что рай будет таким некрасивым.

— Старайся не говорить… — прошептал я.

— Точно ты. Значит, я уже все, приехал. Галлюцинация. Скажи хоть, на том свете все так одеваются, или ты по особому случаю?

— По особому. — Я опустился на колени и накрыл ладонью его живот. Рана под тканью была рваная, жизнь