Туман - Александр Науменко

— Я мечтала… о такой глупости. Я хотела открыть маленький цветочный магазин. Где-нибудь в Калифорнии, у океана. Чтобы пахло не пылью и перегаром, а розами и лилиями. Я хотела научиться печь яблочный пирог, как в фильмах. Хотела собаку, золотистого ретривера. Хотела встретить хорошего парня, который бы держал меня за руку и никогда не кричал. Чтобы у моих детей…

Голос дрогнул, и она замолчала, сглотнув ком в горле.

— Чтобы у них было всё по-другому.

Девушка открыла глаза. В них стояли слёзы.

— А вместо этого я оказалась в Лос-Анджелесе. Работала моделью для каталогов дешёвой одежды. Встретила Адамса. Он обещал мне мир, яхты, шампанское. Это казалось лёгким путём. Побегом. Но это была просто другая клетка, только позолоченная. А теперь…

она обвела рукой океан вокруг.

— Теперь все мои мечты кажутся такими дурацкими. Магазинчик с цветами… Боже, какая же я была дура.

— Это не дурацкие мечты, — тихо сказал Джед. — Это хорошие мечты.

На горизонте, там, где море сливалось с ночным небом, белая полоса налилась густотой. Она росла, поднималась, превращаясь в стену. Она двигалась к ним. Бесшумно. Неотвратимо, стремительно. Туман шёл за ними. Туман наползал на них.

Ава проследила за его взглядом и замерла. Весь её страх вернулся, но теперь в нём была какая-то обречённость. Она больше не дрожала. Она просто смотрела, как самый большой кошмар обретает форму.

— Не бойся. Я с тобой.

Они сидели в тишине, двое на носу яхты, глядя на то, как мир сворачивается, как чистый лист бумаги. Ветер стих. Даже крики чаек и шум порта утонули в гнетущем ожидании.

— Знаешь, это даже забавно… — вдруг хрипло произнёс Джед, нарушая молчание.

Его голос был удивительно спокоен.

— Вспомнилась старая песня. Дасти Майлз. «Калифорнийская мечта». Слышала такую?

Ава удивлённо посмотрела на него. В этот последний момент, на краю гибели, он говорил о музыке. Это было так странно, так неуместно и так… по-человечески. Она на мгновение задумалась, копаясь в памяти. И вдруг вспомнила. Не саму песню, а её отголосок из далёкого детства.

— Да… кажется, — нерешительно кивнула она. — Мой дедушка её любил. Он играл её на гитаре, когда я была совсем маленькой.

— Спой, — тихо попросил Джед.

Это был не приказ, а именно просьба.

— Что?

— Пожалуйста.

Она посмотрела на него, потом на приближающуюся стену небытия. Что-то внутри неё сломалось, какая-то последняя дамба страха, и ей стало всё равно. Она глубоко вздохнула и начала петь.

Её голос, сперва дрожащий и неуверенный, окреп, полился над замершей водой. Это была простая, незамысловатая мелодия о надежде и пути на запад, к солнцу.

И тут, к её удивлению, он присоединился. Низкий, грубый, прокуренный баритон Джеда, в котором не было ни одной чистой ноты, но была вся тяжесть и правда прожитой жизни, сплёлся с её чистым, высоким голосом. И они запели вместе, глядя в лицо своей судьбе:

— Дорога была длинной, как пыльный закат,

Но мы сдержали слово, что дали сто лет назад.

И вот океан, и солёный прибой,

Мечты оживают, когда я с тобой.

Их голоса, сплетаясь, летели навстречу безмолвной белой стене. На одно короткое, вечное мгновение на борту «Странника» не было ни страха, ни отчаяния. Были только старик и девушка, которые пересекли океан.

Рыжий кот недовольно повернулся задом к надвигающейся неизвестности. Щупальце тумана коснулось борта яхты. А в следующий миг вся волна накрыла Джеда Стоуна и Аву Сент-Клер разом, вместе с Буттерскотчем.

Старик мысленно усмехнулся. Кто бы мог подумать, что последние минуты своей долгой жизни он встретит в далёкой России, на шикарной яхте, с бутылкой виски, котом на коленях и красивой рыжеволосой девушкой, держащей его за руку. Скажи ему кто-нибудь об этом ещё месяц назад в Монтане, он бы рассмеялся в голос.

И в этой последней мысли было не отчаяние, а странное, полное умиротворение. Они исчезли, не оставив после себя ни всплеска, ни звука.

* * *

Расставание с Джедом на причале во Владивостоке стало для Джека и Моники рубежом. Надежда на спасение сменилась отчаянной борьбой за отсрочку. Семья Олсенов, потрясённая до глубины души увиденным в городе, без колебаний присоединилась к их решению пробиваться вглубь страны, к горам.

Штурм вокзала был первым кругом этого нового ада. Тысячи людей, обезумевших от страха и слухов о приближающемся тумане, превратили привокзальную площадь в кипящий котёл человеческого отчаяния. Именно там, в чудовищной давке у входа в один из последних эвакуационных поездов, они и потеряли Олсенов. Толпа, как живая, безжалостная стихия, просто поглотила их. Марк, несший на плечах плачущего Лео, и Сара, крепко державшая за руку Эмму, на мгновение отстали, и их тут же оттеснило в сторону.

— Вон они! — выкрикнула Моника.

Мельком появился Марк, который упал, выпуская из рук плачущего сына, и оба тут же были затоптаны. Лишь на минуту прорезался отчаянный лай Дюка. Где его жена и дочка, так и осталось неизвестным навсегда.

Джек кричал, звал их, пытался пробиться назад, но человеческая река была неумолима. Она втащила его и Монику в вагон, захлопнув за ними невидимую дверь. Поиски были тщетны. Они остались одни.

Семь дней в поезде, ползущем на запад, убегающего от тумана, слились в один бесконечный, душный кошмар. Это был не пассажирский состав, а длинная вереница старых товарных вагонов, теплушек и платформ, наскоро переоборудованных для перевозки людей. Джек и Моника почти весь путь провели в переполненном вагоне, тесно прижавшись друг к другу. Внизу, на нижних полках и в проходе, люди сидели и лежали вповалку. В вагоне было нечем дышать от запаха пота, мочи, дешёвого алкоголя, табачного дыма и всепроникающего, кисловатого запаха страха.

Состав шёл медленно, часто останавливаясь на разъездах, пропуская военные эшелоны, идущие на восток. В узкой щели проплывала бесконечная, однообразная Сибирь. Они проезжали Хабаровск, Читу, Улан-Удэ. На каждой станции повторялась одна и та же картина. Огромные толпы людей, не успевших на предыдущие поезда, штурмовали состав. Они лезли на крыши, цеплялись за поручни, пытались заскочить в движущиеся вагоны. Солдаты, охранявшие поезд, сначала стреляли в воздух, потом на поражение. Но люди, обезумевшие от ужаса, не обращали на это