Другая жизнь Ромы Гончарова 2 - Поток Нейтрино

За окном уже была наша выгоревшая, рыжая степь с лесополосами по линейке. В Батайске вагон перецепили, и, когда он снова встал у перрона, началось первое прощание — самое многолюдное: приазовцы толпой уходили в свой поезд.

Арам обнял меня так, что хрустнули кости и заныли те немногие мышцы, которые еще не болели.

— Приедешь в Приазовск — заходи к нам, — сказал он. — Мама хашламу сварит. Из молодого барашка, такой ты точно не пробовал.

Ленка Пападаки прощаться подошла последней и изящно протянула ладонь, явно рассчитывая на что-то большее, чем простое рукопожатие, но получила именно его и рассмеялась:

— В своем репертуаре, Гончаров. Пиши, если поумнеешь.

Вадим Осокин задержался напротив меня, поправил лямку рюкзака и сказал:

— В Новосибирске увидимся, Ром. Я почти уверен, что ты выберешь его. И имей в виду, что там я тебе форы уже не дам. Ни в чем.

— А я и не попрошу, Вадик, — сказал я, и мы пожали руки.

Он кивнул и ушел, а я сообразил, что «Вадик» у меня вырвалось впервые: до сих пор я звал его только Вадимом.

Дальше вагон пустел, как вечерний пляж. В Кущевской сошел Мишка Гридин и долго тряс мне руку.

— Ты, Рома, себя береги, — наказал он на прощание. — Для науки. Ты теперь человек государственный!

— Да брось.

— В Кущевскую приезжай, Рома! — крикнул он уже с перрона. — Японию мы с тобой уже брали, у меня дома антенна втрое выше — Америку ловить будем!

В Староминской Яша Кац попрощался со всеми пассажирами вагона по очереди, как после сеанса одновременной игры.

— Все семь открыток уже в пути, — сообщил он напоследок. — Идут домой семью маленькими отрядами. — Улыбнувшись, добавил непонятно про что: — А красивая получилась партия!

Через две остановки собрался Гриша Шульга: рюкзак он уложил еще с утра и последние полчаса просто сидел на нем.

— Ром, я чего сказать хотел, — замялся он в тамбуре. — Долг за мной, помнишь? Ты не думай, я не зажал, я просто…

— Гриш, — перебил я. — Давай так. Как сможешь, так и отдашь. Мне вообще не горит, это же Долгорукова деньги. Отправишь почтой, как сможешь. Адресами-то мы все обменялись. А лучше сам приезжай, с ночевкой. Свожу тебя на Косу, порыбачим.

— Это да, — просиял Гриша. — Приеду.

К Светлогорску из участников в вагоне остались только мы с Кирой. Корнеев в своем купе подбивал какие-то итоговые ведомости, Руденко перебирала аптечку, и после трех суток гвалта тишина стояла такая, что было слышно, как в служебном купе позвякивает ложечка о стакан.

Я снял с полки чемодан Киры и поставил рядом со своим. Ясенева не возразила, только подняла бровь, а потом села напротив, глядя в окно на знакомые лесополосы. Почему-то мы не говорили ни слова, но вот странно, молчать с ней было очень легко и даже уютно.

— Подъезжаем, — сказала Валентина Егоровна, появляясь в дверях купе. — Собирайтесь, рекордсмены. Три ночи туда, три обратно — и хоть бы один отстал, даже ни один стакан не разбили. Всю жизнь бы таких возила. Золото, а не пассажиры!

— Если поедем поступать — опять к вам попросимся, — сказала Кира.

— А вот это правильно, — одобрила проводница. — Девятый вагон, до сентября на этой нитке. Запомнили? Ну и все.

Поезд пошел вдоль пакгаузов, застучал по стрелкам, и за окном потянулись виды, которые я уже привык считать своими: водонапорная башня, портовые краны за крышами, первые акации. Я вытащил в тамбур оба чемодана, сумку и гитару в чехле с прошитым отцовским швом. Сердце колотилось непонятно с чего — уж точно не от приседаний.

Поезд сбавил ход, и за окном пошел перрон — неожиданно людный. Воскресенье, сообразил я, дачники, электрички. Вагон дернулся в последний раз и встал. Чемоданы я оставил в тамбуре, гитару перекинул за спину, сумку взял в руку. Валентина Егоровна отперла дверь, откинула площадку, и я шагнул на ступеньку…

— РОМКА-А!

Из ниоткуда прилетел маленький, тощий и голосистый снаряд, который чуть не снес к чертям чемодан, гитару и меня самого, повис на шее и громко, взахлеб заревел мне прямо в ухо. Я уронил сумку, поймал сестру обеими руками и держал, пока она рыдала, и только глядя поверх ее макушки, пахнущей земляничным шампунем, увидел, что происходит на перроне.

А там было вот что. Поперек здания вокзала висело полотнище: «СЛАВА РОМАНУ ГОНЧАРОВУ — ПЕРВОМУ УЧЕНИКУ СТРАНЫ!» Под ним стояли люди — не десяток встречающих, а толпа, сотни человек с флажками, цветами, с самодельными табличками, на одной из которых я успел прочитать выведенное гуашью «510». Духовой оркестр, сверкая на солнце трубами, с некоторым запозданием грянул марш.

У самого вагона, оттесненные Таськой, стояли родители: мать уже плакала, отец держал ее под руку и смотрел так, что у меня защипало в глазах.

За ними махал обеими руками Витек, подпрыгивал Пашка с плакатом «ГОНЧАР — НАШ!», а где-то сбоку немолодой грузный человек с букетом и лентой через плечо — городской голова, сообразил я по ленте — безуспешно пытался протиснуться сквозь толпу к вагону, и его оттирали точно так же, как когда-то меня самого от списков у школьных колонн.

Толпа кричала вразнобой, каждый свое.

— Да вон же он! С гитарой который! — надрывался кто-то сзади.

— Ромыч, мы здесь! — орал Пашка, подпрыгивая с плакатом над головой. — Ромыч!

— Ну ты дал, Гончар! — перекрывал его зычный голос Витька. — Пятьсот десять! Нет, вы слышали — пятьсот десять!

— Пропустите прессу! — пробивался сбоку решительный девичий голос. — «Светлогорский вестник»! Мне два слова от него нужно, всего два!

— Ты чего ревешь-то, Тась, — сказал я сестре в макушку. — Я же приехал.

— Я не реву! — шмыгнула носом Таська. — Мы тебя по телевизору видели! Два раза! Тебя государь за руку!.. А ты!.. А мы!.. Мы в газете вычитали, что этим поездом, и я маме сразу сказала, что встречать пойдем все, и вся улица пошла, и оркестр!..

Она говорила еще что-то, сбиваясь и глотая слова, оркестр гремел, толпа напирала, где-то щелкал фотоаппарат, и решительная девушка из «Вестника» уже пробивалась к нам со своим блокнотом, а городской голова все не мог пройти, и мать протягивала ко мне руки через Таськину спину.

Государь ошибался, подумал я, прижимая к себе сестру. Купить в этой жизни можно почти все, доказано системой. Но вот этого: матери, отца, рыдающей не по делу сестренки — не было ни в одном каталоге.

Ни в этом мире, ни