Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

де Бурбону правильную приманку, он откажется от поддержки гугенотов и перейдет на сторону французских католиков, подрывая усилия Екатерины найти компромисс. Де Гизы убедили Антуана, что он получит обратно наваррские земли, только если сам будет править Францией как регент и контролировать французские армии: только так он заслужит уважение Филиппа II. Когда февраль 1561 года перешел в март, Антуан начал выражать недовольство контролем Екатерины над регентством, ворча по поводу своих прав в Наварре. Он явно играл на руку Гизам.

Потрясенная Екатерина снова написала Елизавете. Ее письмо настолько бессвязно, что сложно понять, чего она хочет. Однако из путаного текста Елизавета извлекла следующее требование: «Если ты хочешь мира для меня, если ты меня любишь, убеди своего супруга [короля Филиппа] сделать [королю Наварры] какое-нибудь предложение». Екатерина надеялась, что Филипп вернет часть испанской Наварры или даст Антуану другое испанское владение, например, Сардинию. Несомненно, получив подобный подарок, король Наварры смягчится и восстановит хорошие отношения с Екатериной.

Это были рискованные просьбы, чтобы обращаться с ними к любому человеку, не говоря уже о юной девочке. Теперь Елизавета должна была не только вмешаться в свадьбу Марии Стюарт, но и повлиять на отношения супруга с собратом-королем. Таково было отчаяние Екатерины.

Королева-мать, похоже, никогда не сомневалась в послушании и верности Елизаветы. И действительно, на протяжении первых лет в Испании Елизавета не давала поводов для сомнений. «Ваша покорная и послушная дочь», – писала девочка в конце каждого письма. Поступки Елизаветы в эти месяцы, пусть и механические, подтверждали ее слова. Более того, ради слепого исполнения желаний матери она выработала навык обманывать даже близких друзей.

В марте, когда интриги против Марии Стюарт возобновились, Екатерина наконец назначила день отъезда мадам де Клермон. Фрейлина, по-видимому, не осознавала степени враждебности испанцев в ее отношении и не допускала возможности, что Екатерина решит забрать ее домой. Екатерина приказала Елизавете сделать вид, что она ничего не знала. «На днях ко мне пришла мадам де Клермон, – призналась Лиможу страдающая от чувства вины Елизавета. – Она заставила поклясться, что я ничего не знаю о ее отъезде, и вы тоже. И поскольку я испугалась, что она заболеет, если я откажусь… Я поклялась, по крайней мере, что вы мне ничего не говорили, и уверяла, что вы ничего не знали. Я заверила ее, что спрошу вас, как совершенно невиновного»[494]. Однако впоследствии Елизавета, вероятно, сожалела, что солгала. Когда мадам де Клермон навсегда покинула Испанию, Елизавета очень по ней скучала. «Не могу вам выразить, как мне грустно потерять такую хорошую компанию», – написала она Екатерине. Екатерина осторожно объяснила, почему мадам де Клермон пришлось уехать: «Чтобы твой супруг не думал, что я использую ее в качестве шпионки». Тем не менее, она по-прежнему ожидала от Елизаветы полного послушания[495].

В представлении Екатерины все было просто. Королева-мать рассчитывала на абсолютное, почти механическое послушание и безграничное доверие Елизаветы. Ни разу она не дала своей дочери возможности подвергнуть сомнению ее решения, например, спросить, не принесет ли брак Марии Стюарт и дона Карлоса пользу Испании, королевству, которым Елизавета теперь должна была править как королева-консорт, или может ли этот брак действительно повлиять на религиозные дела Франции. Екатерина вела себя так, будто Елизавета была продолжением ее собственной воли: там, в Испании, ей следовало служить Екатерине так, как Екатерина считает нужным.

Похоже, королева-мать никогда не думала, что ее интриги могут подвергнуть Елизавету опасности. Она не испытывала опасений, обращаясь к Елизавете с просьбой интриговать против ее мужа, использовать дружбу с Хуаной, которая, несомненно, была неотъемлемой частью счастья Елизаветы в Испании. Точно так же Екатерина не испытывала угрызений совести, когда просила Елизавету мешать браку, который бы устроил и дона Карлоса, нового друга Елизаветы, и зятя, и старинную подругу Марию Стюарт, которую Елизавета по-прежнему называла сестрой и к которой Екатерина когда-то относилась как к дочери. В немногочисленных письмах того периода, которые Екатерина написала открыто, а не шифром, она не выказала ни тени сострадания к скорбящей женщине. Ход мыслей Екатерины был ясен и прост: если Елизавета была продолжением самой Екатерины, то Мария всей душой принадлежала де Гизам.

«Она как всегда раболепствует передо мной, – писала язвительная Екатерина о Марии в марте того года, – но у меня нет сомнений по поводу ее истинных намерений»[496].

Екатерина была уверена, что дружбой можно пожертвовать, если того требует политика. Как только не стало Франциска II, связь Екатерины с Марией прервалась. Однако кровные узы – узы, связывающие мать с ребенком или, по крайней мере, ребенка с матерью – остаются неразрывными, они крепче брачной клятвы.

За предыдущие 18 месяцев Екатерина отправила Елизавете несметное количество писем и подарков. Теперь ее глубокая любовь к Елизавете, надежная привязанность к Франции и семье поддержит Екатерину в политических делах, когда она нуждается в этом больше всего. Елизавета – принцесса Франции: разве она не обязана помогать родному королевству? Когда тревога Екатерины усилилась, в ее письмах появились немного другие ноты: Елизавета должна действовать ради своей матери. Вероятно, она считала, что только такой поворот побудит Елизавету делать то, что нужно. Или, возможно, для Екатерины ее собственная власть и благополучие Франции были неотделимы друг от друга.

Если бы во Франции царил мир, Екатерина, наверное, не искала бы опоры в Елизавете с таким безрассудством. Однако обстоятельства сложились так, как сложились, и в понимании Екатерины она не могла себе позволить оставить Елизавету в покое.

Пришла весна 1561 года. Екатерина получала тревожные и пугающие доклады: усилия Елизаветы не приносят заметных успехов, а брачные планы Марии Стюарт, похоже, быстро продвигаются. Лимож занимался расшифровкой закодированных писем, перехваченных у французского монаха, который (как подозревал посол) приехал в Испанию с поручением от Гизов «расстраивать некоторые свадьбы и организовывать другие». Письма касаются «вышеупомянутого господина», говорил он[497]. Что еще хуже, Елизавета сообщала, что Филипп холоден к идее брака инфанта с Марго. Хотя он и похвалил портрет девочки, но в последующие месяцы не проявлял никакого интереса к младшей Валуа.

В мае Екатерина положила на письменный стол лист бумаги кремового цвета и обмакнула в чернильницу перо. Паникуя и теряя голову, она придумала еще один вариант обрубить перспективы Марии Стюарт: если принцесса Хуана не поддержит Марго, возможно, Елизавета убедит принцессу, свою новую подругу и золовку, саму выйти за дона Карлоса.

И снова Екатерина наставляла Елизавету, что конкретно следует говорить.

«Мадам, моя дочь, я прочла твое письмо относительно свадьбы королевы твоей сестры и принца[498]. Видя, что дело продолжается и приобретает новое дыхание, думаю, что если ты считаешь невозможным брак