Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

href="ch2-467.xhtml#id803">[467]. И даже у тех далеких предков родословная была практически общей благодаря паутине родственных браков. Теоретически Католическая церковь запрещала близкие брачные союзы, однако королевские семьи, такие как Габсбурги и Трастамары (испанские предки дона Карлоса), достаточно легко получали разрешения от римских пап – попросту покупали их. Психическая неустойчивость была неминуема. Наследственная черта «безумия» уже успела проявиться в испанской линии семьи: Карл V держал собственную мать, известную как Juana la loca (Хуана Безумная), под надзором во дворце в Тордесильясе[468].

Браки внутри семьи укрепляли союзные связи и создавали империи. Однако они породили ребенка, чье тело и разум серьезно пострадали. Предполагалось, что дон Карлос, продукт великой династической машины Габсбургов, имеет самую чистую кровь. Вместо того его здоровье было нарушено.

Слишком большая голова, одно плечо выше другого, горбатая спина, впалая грудь. Он прихрамывал на левую ногу, потому что она была короче правой. Дон Карлос отличался пугающей бледностью (этот факт отмечали все послы и зафиксировали портреты того времени) и настолько хрупким телосложением, что его наставник отказывался позволять ему садиться на коня. После тяжелой «квартаны» (вероятно, малярии) в 1560 году он постоянно болел, простужался и потел. Однако сама по себе болезнь не объясняла его слабости. «По своей природе, – объяснял венецианский посол, – он не имеет ни крепкого здоровья, ни энергии»[469].

Подобными деталями пересыпаны дипломатические депеши, но некоторые из них основаны на слухах; неясно, не преувеличивали ли послы физические особенности дона Карлоса, чтобы нарисовать более убедительную картину его предполагаемой мерзости.

К 15 годам Карлоса послы относились к юноше почти как к чудовищу. Его тело было кривобоким, голос – скрипучим, речь – невнятной. Некоторые даже называли его уродом. Он был склонен к обжорству и жестокости. Его умственное развитие, казалось, не превышало уровень семилетнего возраста, и хотя он непрерывно задавал вопросы, он редко понимал, что ему ответили. Его разум занимала только война. Впрочем, не все проявляли к нему абсолютную недоброжелательность. Имперский посол отмечал, что молодой человек демонстрировал образцовую набожность и прекрасную память, хотя и признавал, что у дона Карлоса нет контроля – он просто говорит, что думает[470]. Карлос все понимал только в буквальном смысле. Как отмечали многие наблюдатели, он ненавидел лжецов и, в отличие от своего отца, питал отвращение к шутам и паяцам – скорее всего, потому что не мог понять их шуток и острот.

Однако сильнее всего терзали королевский двор именно вспышки неконтролируемой ярости принца. «Это имеет периоды, – объяснял Филипп, – поэтому в одни моменты больше спокойствия, чем в другие»[471]. Юноша мог недели, даже месяцы, не доставлять лишнего беспокойства, а затем внезапно становился буйным.

«Насколько я могу судить, он никого не любит, – докладывал венецианец, – но есть масса людей, которых он ненавидит до смерти». Если дон Карлос испытывал к кому-то неприязнь, он мстительно преследовал человека. Брантом впоследствии рассказывал особенно мерзкую историю. «Однажды сапожник плохо сшил ему пару сапог. Дон Карлос порубил их на маленькие кусочки и поджарил как говяжий рубец, а затем заставил сапожника в собственном присутствии съесть все, кусок за куском»[472]. Особенно сильно Карлос ненавидел Руя Гомеса, которого Филипп назначил главным майордомом двора сына. С первого дня на этом посту Карлос заподозрил, что Руй Гомес за ним шпионит, и решительно настроился довести придворного до полного отчаяния. Ему также отчаянно не нравилось, что Филипп благоволит Рую Гомесу, человеку сомнительного происхождения, и почти не уделяет внимания ему самому.

В юношеском возрасте дон Карлос заметил тревожную тенденцию. В 1559 году Филипп решил, что в случае его смерти Карлос будет править и Нидерландами, и Испанией, как только вступит в брак. Тем не менее, отец не определил ему официальных обязанностей, тогда как юноше его лет и статуса уже следовало готовиться к роли правителя. Карлос не мог понять такого пренебрежения, и другие тоже отмечали эту странность. Филипп отодвинул Карлоса в сторону, писал имперский посол, не привлекает «его к делам, что очень оскорбляет юношу»[473].

Карлос считал, что Филипп притесняет его, и надеялся, что досаду развеет блистательный брак, если только отец позволит его заключить.

Венецианский посол ошибался: было несколько человек, к которым дон Карлос испытывал расположение, даже любил. Один – его юный дядя дон Хуан, внебрачный сын Карла V, которого Филипп привез в Испанию в 1559 году. Дон Хуан, на два года моложе дона Карлоса, стал вездесущим компаньоном инфанта, «лучшим другом, какого я имел на этом свете»[474].

Другим человеком, которым он дорожил, была Елизавета Валуа. Скорее ровня, чем мачеха, Елизавета познакомилась с доном Карлосом в Толедо, когда впервые приехала туда из Франции в начале 1560 года. Низко склонившийся перед ней принц выглядел лет на двенадцать и был как никогда бледным и слабым. Он только что восстановился после первого серьезного приступа малярии. Она была нежной по природе, он – ранимым. Скоро они подружились настолько близко, насколько позволяли строгие придворные правила, определявшие поведение мужчин в присутствии молодой королевы. Похоже, дон Карлос посещал Елизавету так часто, как ему позволялось.

Ближе к концу века распространились рассказы о том, что дон Карлос влюбился в Елизавету. Он якобы упрекал отца в том, что тот «украл у него жену, Елизавету Французскую, которую обещали ему по мирному [Като-Камбрезийскому] договору, и она должна была быть его. Эта ситуация очень раздражала Карлоса, потому что он всегда любил ее и почитал до самой своей смерти. Конечно, она была одной из самых добрых и милых принцесс в мире. Он сильно гневался, что ее у него отняли»[475]. В последующие века эта история будет господствовать в романтической литературе и оперных либретто, однако в источниках XVI столетия ни о чем подобном не говорится.

Скорее всего, они действительно были просто друзьями. Весьма вероятно, что друг к другу их подтолкнуло одиночество, особенно в первые годы жизни Елизаветы в Испании, когда Филипп часто уезжал или уединялся со своими советниками. «Она изо всех сил старалась доставить [дону Карлосу] какое-то удовольствие по вечерам, – рассказывал епископ Лиможский Екатерине в марте 1560 года, – танцами или другими достойными развлечениями, а он в этом очень нуждается»[476]. Они оба любили искусство. Дон Карлос к тому времени уже собрал внушительную коллекцию картин, и он тоже восхищался творчеством Софонисбы. У Елизаветы хватало политических причин поддерживать дружеские отношения с инфантом, хотя бы чтобы угодить матери, жаждавшей его брака с Марго. Тем не менее, попытки Елизаветы поддержать юношу были совершенно искренними. Она нравилась ему, он нравился ей. «Он проявляет исключительную привязанность к королеве», – писала мадам де Винье[477].