Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

Без ребенка, связывающего ее с Францией, овдовевшая Мария задумалась о Шотландии. Она нашла способы отложить решение и получить время на раздумья. 12 января, непосредственно перед окончанием 40-дневного траура, Мария сообщила шотландским представителям, что намеревается «вернуться в свое королевство [Шотландию], как только позволят ее дела во Франции»[442]. Якобы лишь затраты на путешествие не дают ей отправиться немедленно.

Перспектива возвращения вызывала у нее противоречивые чувства. Шотландия была далеким и потенциально враждебным королевством, где в Совете преобладали лорды-протестанты и по-прежнему существовала угроза мятежа. Для Марии родным домом давно стала Франция. Франция дала Марии веру, развила ее разум, сформировала язык и взгляды. Франция определила ее во всех деталях, значимых и незначительных: вздымающиеся замки Луары, вкус лепестков фиалки в варенье, поэты, которых она читала, мода, которой она следовала, лицо любимой бабушки. Шотландия для нее была не более чем далеким воспоминанием, чужой и пугающей землей, полной мутной политики и ереси. Корона связывала ее с Шотландией, но душой Мария принадлежала Франции.

Она «в сто раз больше» желала «пребывать во Франции как простая вдова и удовлетвориться Туреном и Пуату, которые получила в приданое, чем отправляться править» в Шотландии, писал Брантом[443].

Екатерина Медичи, должно быть, лучше остальных понимала Марию и могла ей посочувствовать. Обе женщины любили Франциска. Как и Мария, Екатерина приехала во Францию из далекого королевства. Как и Мария, она была дочерью французской аристократки и иностранца. Екатерина могла понимать, насколько спорна связь невестки с Шотландией, понимать ее чувство, что она больше принадлежит к королевству, в котором вышла замуж, чем к тому, где родилась. Однако за прошедшие годы Екатерина полностью соединила себя с Францией. Материнство обеспечило ей место у руля этого судна, в сердце королевского совета. Екатерина встала в центре французского двора, тогда как Мария теперь оказалась между королевствами, на задворках, совершенно чужой.

По крайней мере на бумаге Мария заявляла, что ее связь с Екатериной так же прочна, как и прежде. Королева-мать дала «столько любви и дружеского отношения … сколько дочь может получить от родной матери», – писала она шотландским представителям[444]. При Карле IX, заверяла она их, Старый альянс надежно сохранится. В первую неделю после смерти Франциска Екатерина не давала Марии повода сомневаться в этих словах. Хотя она, как положено, потребовала возвратить королевские драгоценности, королева-мать выказала Марии должное уважение, даже любезность. Однако Мария не могла не заметить, что Екатерина не уговаривала ее остаться во Франции.

Екатерина не доверяла Марии. Между ними нарастало ожесточение, хотя трудно сказать, когда и почему это началось. Отчасти Екатерину, вероятно, вели эмоции: Мария бывала самодовольна и высокомерна. По словам папского нунция Сен-Круа, Мария Стюарт однажды заявила, что ее свекровь «никогда не будет ничем иным, как дочерью торговца». Хотя, конечно, нельзя быть полностью уверенными в достоверности слов Сен-Круа – его донесение единственное рассказывает о таком заявлении.

Часть недоверия Екатерины имела политическую природу. Если верить Ла Планшу, у нее имелись серьезные основания быть настороже: по крайней мере однажды Мария ясно продемонстрировала преданность де Гизам в ущерб Екатерине. В мае 1560 года, за восемь месяцев до кончины Франциска, Мария натолкнулась на свекровь, когда Екатерина читала послание делегации французских протестантов с требованием удалить де Гизов от власти, составить для короля новый совет и учредить государственный совет по делам религий. Молодая королева «по пятам следовала за королевой-матерью», – говорил Ла Планш. Мария спросила, кто прислал меморандум. Екатерина назвала посланца. Герцог де Гиз немедленно арестовал этого человека, а Екатерину вынудили объяснять, почему она общается с еретиками[445].

Если так и было, то этот инцидент подтвердил очевидную истину: будучи королевой-консортом Франции и даже королевой Шотландии, она прежде всего была де Гиз. Ее преданность семье превосходила любое чувство признательности, включая нежность, которую она когда-то испытывала к Екатерине. Марию с детства учили следовать указаниям дяди. Хотя с возрастом она станет увереннее, время не ослабит ее горячей преданности де Гизам, как и убежденности в том, что взгляды Гизов на политику и религию чаще всего верны.

Детская привязанность Марии была бесхитростной, как у любого ребенка. Мария прежде всего слушалась де Гизов. По сути, дочерняя преданность не заслуживала порицания – в конце концов, Екатерина ждала того же от собственных детей. Возможно, таким ожиданиям она научилась именно у де Гизов – семьи, которой долгое время восторгалась.

Однако изменившаяся ситуация в королевстве заставила Екатерину по-другому посмотреть на де Гизов. В последние месяцы правления Франциска их действия ее пугали. Из политических соображений герцог и кардинал были нужны ей в совете короля Карла, но при этом с растущим раздражением Екатерина видела в них личных врагов. Весьма вероятно, ее раздражение граничило с ненавистью. «Они очень разгневаны, что больше не контролируют правительство, – писала она в начале 1561 года Елизавете Валуа. – Пытаются заставить всех ненавидеть меня… думают, что если мы вступим в войну, то я буду вынуждена отдать себя им в руки и следовать их советам: но обещаю тебе, клянусь честью, я никогда не сделаю ничего подобного, потому что они были слишком неблагодарны ко мне. Они нанесли ущерб нашему королевству своими расходами до такой степени, что теперь все лежит в руинах»[446].

Тем не менее, чувства Екатерины к де Гизам были противоречивы. Она не могла без промедления прогнать их от себя: они имели влияние в королевстве, богатство и связи. Держать их поблизости означало возможность следить за ними. К тому же Екатерина, разумеется, не гнушалась использовать де Гизов при необходимости. Порой казалось, что она искренне ценила аристократическое чувство чести герцога и коварное политиканство кардинала. А к Анне д’Эсте и Антуанетте де Бурбон Екатерина всегда испытывала неподдельную привязанность.

Однако Мария, королева Шотландии, была совсем иной. Ее заносчивость раздражала, и политика лишь подпитывала растущую антипатию королевы-матери. Екатерина понимала, что де Гизы используют овдовевшую Марию как оружие, полезное для их дальнейших планов – конечно, противоречащих замыслам Екатерины. Юность Марии, корона Шотландии, право по крови на Англию снова делали ее превосходным предметом торга, инструментом для брака, соответствующего амбициям Гизов. Для Екатерины одно это уже делало Марию опасной.

Траур Марии завершился 15 января 1561 года. Сняв белую вуаль, она не планировала сразу возвращаться в Шотландию. Несколько месяцев прожив при дворе, она отправилась путешествовать по королевству как бы перед отъездом, посещая своих родственников де Гизов в поисках поддержки. Ее первой остановкой стал замок в Нантее, в 14 лье на запад от Парижа. Оттуда она направилась на северо-восток в Реймс, епархию кардинала Лотарингского, где