Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

предавалась воспоминаниям. «Вверяйся Господу, – писала Екатерина Елизавете, – потому что когда-то ты видела меня такой же довольной, как ты сейчас. Я заботилась только о том, чтобы король твой отец любил меня так же сильно, как я его»[432]. Когда-то она была почти счастлива. Однако судьба – или Бог – теперь изменили все.

Конечно, Екатерина преодолела свое горе – как почти всегда. Двенадцать дней спустя она восстановилась достаточно, чтобы написать Елизавете более взвешенное письмо, скрывая некоторые закулисные дела.

«Мадам, дочь моя, я была так измучена вчера, когда писала тебе… что не смогла сказать, чего очень желала бы, чтобы ты сделала для твоего брата, который теперь король, и для нашего королевства. Я отправляю гонца к послу, чтобы сказать тебе, дочь моя, m’amye, что, поскольку ты нас любишь, ты должна постараться побудить короля твоего супруга сохранить ту доброжелательность, которую он чувствовал к твоему отцу и [старшему] брату, как и расположение, которое он выказывал в частности мне. Заверь его, что пока я жива, он будет видеть от нас только дружбу и глубокое понимание, и что я взращу короля моего сына в такой же дружбе. Он также должен знать, что в данный момент власть и управление нашим королевством лежат на мне. И даже если рядом со мной есть король Наварры (поскольку законы Франции требуют, чтобы при малолетстве короля рядом с его матерью были принцы крови), [твой супруг] может быть уверен в моих словах, потому что король Наварры полностью покорен мне и следует только моим приказам»[433].

Екатерина опять облекала политику в материнскую любовь: если Елизавета любит мать, она распространит историю материнской любви Екатерины.

Нет никаких сомнений, что Елизавета поговорила с Филиппом именно так, как ей сказали. Кроме того, получив письмо матери, Елизавета написала свое королю Карлу. «Я должна тебе сказать, – писала она, одно дитя другому, – раз нам обоим так повезло, нам следует молить Господа за нашу королеву-мать. Пусть Он хранит ее для нас. Я знаю, что ты всегда будешь слушаться ее, но я все равно хочу напомнить тебе, что ты должен ее сильно любить и почитать». «Потому что, – объясняла она, – ты обязан ей всем, что есть у тебя ценного и хорошего»[434].

Часть 3

1. Родной дом

Франция, 1560

Наутро после смерти короля Франциска Мария надела прозрачную белую вуаль, спадавшую по плечам и спине ее черного платья. Уже в третий раз за 18 месяцев она носила deuil blanc – траурный белый: первый – по Генриху II в 1559 году, второй – по своей матери в июне 1560 года и сейчас, всего шесть месяцев спустя – по Франциску.

Весь день она не хотела никого видеть, кроме своей бабушки, Антуанетты де Бурбон. Ее окружила суровая реальность, будущее стало смутным: французское королевство больше ей не принадлежало. Увидев Марию после смерти Франциска, венецианский посол Микеле Суриано ощутил только сострадание. «Мало-помалу, – написал он в донесении от 8 декабря, – все забудут о смерти бывшего короля, кроме маленькой королевы, его жены, дамы столь же благородной, сколь красивой и обходительной». Она еще так молода, писал Суриано. «Не принимает утешений, но все время вспоминая то или другое из своих несчастий, сквозь бесконечные слезы и причитания, полные боли и мольбы, она вызывает у всех сочувствие»[435].

Как и предсказал Суриано, короля Франциска быстро забыли. Толки о поспешном погребении без подобающей пышности дошли и до Испании. Говорили, что де Гизы не уделили телу Франциска должного внимания, оставили его на руках нерадивых секретарей, а сами поспешили на совет короля Карла. Испанцы, ярые приверженцы церемониала, давились от смеха, используя эти слухи, чтобы поставить в неудобное положение презренных французских придворных, которые все еще окружали Елизавету Валуа[436].

Однако даже Испания не нашла промахов в поведении Марии Стюарт. Когда ее дядья собрались за столом Совета нового короля, молодая женщина погрузилась в свое горе. «Сразу после смерти супруга, – докладывал Трокмортон английскому Тайному совету, – она сменила жилье, удалилась от всех компаний, ведет настолько уединенную и лишенную мирской суеты жизнь, что до сих пор не видела дневного света, и проведет так все 40 дней». Значительную часть того времени Мария была с Антуанеттой. Днем они вместе обедали, ночью спали в одной комнате[437].

Что теперь ей делать, куда отправиться? По условиям брачного контракта Мария в случае смерти Франциска могла оставаться во Франции. Ребенок предоставил бы ей больше оснований для этого, особенно сын. Ее мать осталась в Шотландии после смерти Якова V, чтобы защитить корону Марии, и Мария, наверное, поступила бы так же. Однако ребенка не было. В 18 лет она стала вдовствующей королевой, но не королевой-матерью[438].

За два с половиной года ее брака с Франциском слухи о ее беременности пошли только раз. «Говорят, что королева Франции беременна», – написал Шантоннэ Филиппу II в сентябре 1560 года, добавив, что «это неточно». Говорят. Вероятно, Шантоннэ был не единственным скептиком. Поражает отсутствие в архивах малейших признаков возбуждения из-за перспективы появления наследника; письмо Шантоннэ – единственный источник, упоминающий о возможной беременности. Скорее всего, Мария так сильно желала беременности, чтобы закрепить французский трон за Гизами, что сама обманулась. Разговоры быстро прекратились, и Шантоннэ тоже больше не упоминал о ее беременности в своих донесениях[439].

Некоторые наблюдатели с самого начала сомневались, что этот брак когда-нибудь принесет плоды. Почти годом ранее, в декабре 1559 года, граф Ферия слышал при дворе Габсбургов во Фландрии, что «шотландская королева вряд ли будет иметь детей». Десятилетия спустя французский автор мемуаров Ренье де Ла Планш описывал, как некие доктора, встревоженные одутловатым и бледным лицом короля Франциска и гнилостными выделениями, которые время от времени истекали из его больного уха через нос, предупреждали де Гизов о дурных последствиях. «Они советовали им тайно уладить дела, поскольку принц не жилец на этом свете. А самое главное, им не следует ожидать, что их племянница королева понесет дитя, если их не зачнет кто-то другой, как по уже названным причинам, так и потому, что гениталии короля полностью деформированы и закупорены»[440].

И Ферия, и Ла Планш считали, что вина за бездетность лежит не на Марии, а на Франциске, болезненном и недостаточно развитом. Венецианский посол заявлял, что пара консумировала брак в первую ночь, но многие сомневались даже в том, были ли у короля и королевы вообще интимные отношения[441]. Брак без половой жизни легко можно было расторгнуть, а де Гизы