Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

и в залах судебных заседаний. Возникали новые оскорбительные выражения. Слова «папист» и «гугенот» бросали в лицо и соседей, и незнакомцев. Публичные оскорбления воспринимались настолько серьезно, что корона запретила оба слова, хотя слово «гугенот» со временем превратилось в синоним «французского протестанта»[398].

По мере распространения слухов недоверие перешло в страх. Еще в начале марта 1560 года до королевского двора дошли разговоры о заговоре гугенотов, о государственном перевороте, намеченном на середину месяца, о намерении захватить короля и его семью[399].

Рванувшись подавлять мятеж до того, как он начнется, и рассчитывая продемонстрировать свою власть, де Гизы мобилизовали войска и жандармов в районе Тура, где по их предположениям гугеноты планировали атаку. Королевские солдаты лежали в засаде, пока протестанты собирались в лесу, неподалеку от замка Амбуаз.

Лес стал местом массового убийства. Солдаты короля укрывались за деревьями, стреляя в предполагаемых заговорщиков со снайперской меткостью. Кого-то топили в Луаре, складывая тела на берегу. Нескольких пленников притащили к замку, чтобы они погибли от меча палача, а их головы выставили на перекладинах виселиц. Других, избитых и окровавленных, повесили на балконах замка как страшное предостережение всем будущим заговорщикам; когда балконы переполнились, людей стали вешать на башнях[400].

Для гугенотов «Амбуазский заговор» стал сигнальным огнем. Хотя протестанты обвиняли в основном де Гизов, они не снимали вины и с юного короля. Никогда уже французские протестанты не будут полностью доверять монархии: в лучшем случае корона утратила контроль, в худшем – желала убийства собственных подданных. Среди протестантов, собравшихся в тот день в Амбуазе, был человек по имени Обинье. Он едва уцелел. Десятилетия спустя его сын, гугенот-аристократ и поэт Агриппа д’Обинье, будет вспоминать, что спустя месяцы после этого события покрытые мухами головы все еще гнили на виселицах перед дворцом. Всего восьми лет от роду, Обинье ехал с отцом через Амбуаз в Париж, когда увидел это ужасное зрелище. Проехав замок, отец повернулся к сыну и взял с него клятву отомстить. «Если ты попытаешься увильнуть от священной мести, – сказал он мальчику, – я тебя прокляну».

Подобные картины и звуки впечатываются в память и формируют личность. Так же, как мальчик, забравшийся на крест на Гревской площади, чтобы видеть сожжение Дюбура, Обинье еще ребенком понял, что не существует оттенков серого. Есть мы и они. Есть правильное и неправильное. Соотечественник теперь может быть врагом. Постепенно поколение французских детей, протестантов и католиков, привыкло к насилию. Родители готовили сыновей к войне[401].

Ради собственного сына Екатерина делала все возможное, чтобы избежать этой войны. Избиение в Амбуазе возмутило ее. Она считала, что мирные переговоры, поиск компромисса – единственный путь воссоздать утраченные связи, которые объединяют французскую аристократию. Через пять месяцев после Амбуазского заговора, в августе 1560 года, Екатерина устроила в Фонтенбло переговоры между религиозными противниками. Некоторое время дискуссия, казалось, давала надежду на благоприятный исход; даже кардинал Лотарингский проявлял гибкость, выражая готовность согласиться на некоторые требования гугенотов. Однако закончились переговоры ничем. Противники оказались слишком непримиримы. Братья Бурбоны, Антуан и принц де Конде, отказались явиться на встречу, а герцог де Гиз источал раздражение и враждебность, высмеивая нового лидера французских реформистов Гаспара де Колиньи[402][403].

Историки склоняются к мысли, что Екатерина недооценила пыл, поддерживающий религиозную ненависть во Франции, поскольку сама не испытывала таких эмоций. Пока она искала мира, гугеноты и католики стремились к войне. Она пыталась напомнить обеим сторонам, что все французы, независимо от религиозных убеждений, в первую очередь подданные короля Франциска, ее сына. Она надеялась, что Франциск вырастет в сильного короля, как его отец и дед, и под его рукой королевство исцелится. Однако вскоре, всего через три месяца после переговоров в Фонтенбло юного короля не стало.

Король Франциск умирал три недели. Его конец был настолько мучительным, что, по словам одного историка, «всем почти хотелось, чтобы он скорее умер»[404]. В полдень 5 декабря короля соборовали. К двум часам дня конечности юноши похолодели. Он скончался тем же вечером, между десятью и одиннадцатью часами[405]. Ему было 17 лет, и его правление продлилось всего 17 месяцев.

Той ночью корона перешла второму сыну Екатерины – Карлу. Мальчику было десять лет.

Даже ужасный несчастный случай с Генрихом II, наверное, не так ранил Екатерину, как несколько недель до и после смерти Франциска II. Прошли считаные дни, и королева-мать получила известие о том, что ее дочь в Испании тяжело заболела ветрянкой. Зная, какую утрату только что понесла Екатерина, король Филипп II быстро подтвердил начавшееся выздоровление Елизаветы в непривычно мягком тоне. Однако Екатерина все равно дрожала в страхе. В течение нескольких дней она оказалась под угрозой потерять сразу двоих детей – своего короля и своего миротворца – горе невероятной силы. Конечно, вскоре она вернулась к своей беспримерной практичности, но под нею корчилась от разрывающих душу мук.

«Молю вас, – написала она Филиппу, – пожалуйста, скажите [Елизавете] выполнять все, что ей говорят доктора… потому что я не вынесу так много несчастий. Пусть Господь позволит ей жить, чтобы она могла служить на радость вам, продолжить дружбу между вашим королевством и Францией, ради которой я буду работать, чтобы поддерживать ее и расширять до конца своей жизни»[406].

Она писала и с полным отчаянием, и с обретенной вновь целеустремленностью. Как уже было известно королю Филиппу, Екатерина взяла на себя управление королевством малолетнего Карла. Смерть Франциска создала вакуум власти, королевство находилось на грани войны. Теперь Екатерине предстояло собрать осколки и снова соединить их, один за другим.

Когда Екатерина решила взять в свои руки бразды правления? По крайней мере, в первые дни декабря, когда у Франциска началась предсмертная агония, она уже предприняла необходимые шаги. Согласно венецианскому послу, ее сыну долгое время предсказывали неминуемую смерть. «Она помнит все предсказания астрологов, которые в один голос говорили, что Его Величество долго не проживет», – сообщал он[407]. Весьма вероятно, что она давно готовилась к кончине Франциска.

На протяжении всего краткого правления сына Екатерина питала неприязнь к де Гизам. Помимо недовольства их политикой у нее были и личные основания. «Они пытались отнять у меня мужа», – напишет Екатерина Елизавете Валуа, вспоминая давние времена, когда король Франциск I едва не отправил ее обратно в Италию, а Клод де Гиз предлагал на ее место свою дочь. – Они пытались настроить против меня твоего брата». В присутствии Гизов юный Франциск «боялся». Екатерина не могла позволить, чтобы Карл попал в такое же положение[408].

Это было предельно неподходящее время для того, чтобы корона перешла к ребенку. Французская традиция