Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

года, как Елизавета и ее кузина мадмуазель де Монпасье слегли. На сей раз доктора были уверены, что это ветрянка. Масса мокнущих волдырей покрыла лицо и тело Елизаветы, высокая температура держалась больше недели[370]. Испанские врачи снова пустили ей кровь. Филипп отправил специального гонца, чтобы проинформировать Екатерину и одновременно заверить ее, что Елизавета пошла на поправку. Однако мало ли что могло случиться за ту неделю, которая потребовалась для доставки письма? Только после того, как Филипп написал снова, подтвердив выздоровление Елизаветы, королева-мать смогла вздохнуть спокойнее.

Теперь, тревожась, что Филипп может найти причину для развода, Екатерина сосредоточилась на состоянии лица дочери. «Постарайтесь сохранить ее зрение и не допустить появления рубцов», – предупреждала Екатерина епископа, одинаково боясь и слепоты, и оспенных отметин. Она посоветовала смесь голубиной крови и крема, чтобы лечить кожу, и отправила мадам де Клермон успокоительный бальзам. Следующие несколько недель та ежедневно делала Елизавете ванны из ослиного молока и втирала мазь в лицо и руки, где струпья были особенно крепкими. «У нее так много волдырей», – писала Клермон, – что «невозможно представить себе еще больше»[371].

Самой же молодой королеве Екатерина запретила выходить на улицу 20 дней, «потому что если выйдешь слишком рано, то может начаться очень опасное расстройство желудка»[372].

Устроившись в своих комнатах, Елизавета рассматривала присланные Екатериной портреты, расставив их по порядку: сначала мать, потом братья и сестры по старшинству. Елизавета пыталась шутить по поводу своей болезни: у мадмуазель де Монпасье «на всем теле меньше волдырей, чем у меня на одной руке», писала она матери, «и она такая маленькая, что ее правда можно назвать маленькой оспинкой». О себе Елизавета говорила, что выздоравливает хорошо[373].

Однако на самом деле восстановление шло медленно и тяжело. Еще в феврале она страдала от приступов лихорадки, один из которых заставил ее «вытошнить целых три чаши мокроты». Ветрянка спровоцировала возвращение старых проблем: вдобавок к рубцам и расстройству желудка у нее начались мигрени, а кишечник болел от запора. Мадам де Клермон так боялась геморроя, что сделала Елизавете клизму по собственному рецепту. Однако мигрени требовали другого средства. «Она справляется с головной болью лучше, чем обычно, – заверяла Екатерину мадам де Клермон, – но у меня закончились семена майорана, поэтому должна просить вас прислать мне немного с первым курьером, потому что сезон их посадки уже закончился, и больше их невозможно найти»[374]. Очевидно, добродетельная матрона обращалась к своим запасам не один раз.

Головные боли не были новостью, так же как и запоры, проблемы с желудком и дни напролет в постели. Задолго до того, как на коже Елизаветы появились первые волдыри, мадам де Клермон уделяла внимание слабому здоровью девушки. Как становится ясно из ее писем Екатерине, Елизавету часто тошнило, иногда с небольшими предвестниками, она была предрасположена к носовым кровотечениям, порой теряла сознание. Приступы накатывали волнами; в перерывах Елизавета демонстрировала крепкое здоровье и часто казалась энергичнее обычного. Однако потом приходила очередная волна. Удручающие симптомы вскоре стали привычными: за все годы, что Елизавета прожила в Испании, они так полностью и не отступили[375].

Мы не можем сейчас определить природу болезни Елизаветы. Очевидцы из далекого прошлого (и случайные наблюдатели, и профессионалы-медики) – ненадежные рассказчики, их описания симптомов расплывчаты, окрашены собственными взглядами на медицину и анатомию. Кроме того, в дошедших до нас письмах используются удивительно туманные формулировки и описания, которыми пользуются мадам де Клермон, Екатерина и даже епископ Лиможский при описаниии недомогания Елизаветы. Они как будто говорят шепотом, намекая на что-то всем им известное еще с тех пор, когда Елизавета жила во Франции, нечто бессимптомное, что мадам де Клермон должна была держать под контролем. Возлагалась ли на нее обязанность держать это вне поля зрения непосвященных?

Елизавета де Валуа была отнюдь не единственным подростком королевских кровей, страдающим от неопределенных повторяющихся недомоганий. Елизавета Тюдор в возрасте около 20, во время правления ее старшей сестры, пережила несколько приступов водянки. Мария Тюдор в юношеские годы тоже страдала от мучительной болезни с разнообразными симптомами; приступы происходили сезонно и настолько регулярно, что Мария называла это состояние своей «старой болезнью», а остальные – «старым гостем». Несмотря на прекрасное здоровье в раннем детстве, в юности шотландская королева Мария Стюарт страдала от периодической лихорадки, проблем с желудком и болей в боку. Всю оставшуюся жизнь эти симптомы проявлялись снова и снова, особенно при нервном напряжении[376].

В марте 1559 года, за несколько месяцев до бракосочетания Елизаветы Валуа, Мария мучалась обмороками. В мае того же года Трокмортон отмечал, что молодая шотландская королева «выглядит от этого совсем больной; она очень бледная и зеленая, к тому же тяжело дышит». Начались разговоры, что она долго не проживет. Мария, конечно, выжила, но расстройства желудка продолжались, а обмороки случались такие, что ее приходилось приводить в чувство при помощи acqua composite – запахов соли и спирта[377].

Один из таких обмороков случился сразу после смерти Генриха II, летом 1559 года, вызвав удивление среди испанских послов во Франции и страх у де Гизов и Екатерины. В августе, когда посол Шантоннэ и герцог Альба нанесли один из визитов скорбящей королеве-матери, дабы выразить соболезнования, Мария Стюарт была при Екатерине. Когда они вошли, Шантоннэ сразу увидел, что Мария больна. «Она упала в обморок от недомогания, – написал он позже королю Филиппу, – и была так слаба, что кардиналу пришлось провожать ее из комнаты». «Она совсем потеряла сознание, поэтому ее положили отдыхать на кровать короля, поскольку королевская спальня оказалась ближайшей, – писал Шантоннэ. – Конечно, было очень неловко видеть ее такой больной и бледной».

Вероятно, Шантоннэ увидел лишнее, прежде чем кардинал увел Марию. Посол в своем письме не акцентирует этот момент, однако его острый слух уловил еще одну деталь. «Они называли это «ее бледность», – написал Шантоннэ о болезни Марии. Чем бы она ни была, состояние было достаточно привычным, чтобы французы дали ему отдельное название[378].

Некоторые предполагают, что Мария страдала порфирией – заболеванием крови, другие говорят о недомогании, которое, как считалось, поражало девочек-подростков и юных женщин. В Англии эту болезнь называли «бледная немочь» («greensickness» – букв. зеленая болезнь), в Нидерландах – «белая лихорадка», среди врачей было принято латинское наименование «chlorosis» – хлороз. Многие люди знали ее как «болезнь девственниц» (скорее соответственно возрасту, чем сексуальному статусу пациенток). Некоторые историки полагают, что болезнь назвали «зеленой» не из-за оттенка кожи (хотя Трокмортон писал, что Мария выглядела «бледной и зеленой»), а благодаря тому, что поражала она всегда «зеленых» – то