Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

Врачи эпохи Ренессанса думали, что организмы женщин и юных девушек особенно горячи, влажны, негерметичны и предрасположены к образованию излишней крови. Считалось, что излишняя кровь покидает здоровое женское тело во время менструального цикла, а у кормящей матери – с молоком. Также полагали, что лишняя кровь, в том числе менструальная, может покинуть тело через носовые кровотечения и рвоту. А если женщина менструировала нерегулярно, ее состояние облегчали при помощи кровопускания: именно такую процедуру перенесла Елизавета Валуа.

Что же касается девушек, пораженных белой немочью, многие врачи XVI века полагали, что причина в слабой печени, которая производит слишком много воды и недостаточно хорошей крови. О симптомах не спорили: пациентке обычно было от 13 до 20 лет, она страдала от головной боли и обмороков, имела проблемы с пищеварением (ела или плохо, или неподходящую еду). Чаще всего бросались в глаза два симптома: такая девушка обычно была «бледна» – с землистым цветом лица, – и редко менструировала, если это вообще случалось.

Бледная немочь была не столько болезнью конкретного возраста, сколько способом докторов XVI века классифицировать специфический набор симптомов. Тем не менее, этот термин использовался довольно долго; врачи диагностировали бледную немочь даже в XIX столетии. Однако историки отмечают еще одну любопытную деталь, которая может свидетельствовать о характере наблюдаемых симптомов: этот диагноз начал исчезать с появлением других болезней, поражающих юных девочек и женщин. Самыми значительными из них стали нервная анорексия и булимия[380].

Екатерина Медичи никогда не давала названий недомоганиям Елизаветы Валуа. Нет никаких упоминаний чего-либо вроде «старого гостя» или «бледной немочи», нет даже описательных названий наподобие «ее бледности». Екатерина старалась молчать о здоровье дочери. Ни один документ не отмечает ничего необычного до того, как Елизавета покинула Францию, хотя ее отъезд несколько раз откладывался из-за «расстройства желудка», приступов головной боли, носовых кровотечений и того, что Екатерина и епископ Лиможский расплывчато описывали как «припухлости». Возможно, Екатерина опасалась, что Филипп посчитает Елизавету испорченным товаром. Когда эти недомогания продолжились в Испании, тревога Екатерины только возросла.

Были и другие признаки, намекающие на то, что ежедневные привычки Елизаветы далеки от здорового образа жизни. Иногда Екатерина замечала, что Елизавета позволяет себе лишнее, и готова «отправиться в постель, едва почувствует малейшее недомогание». Она пренебрегала физическими упражнениями, слишком любила мясо, была склонна слишком часто перекусывать, что, по мнению Екатерины, приводило к рвоте. Окружение Елизаветы тоже замечало эти нездоровые привычки. Когда Елизавета оправилась от ветрянки, епископ Лиможский посчитал необходимым осторожно высказать свои опасения в одном из писем к Екатерине.

«Хотелось бы, чтоб она управляла собой несколько более упорядоченным образом, – писал он. – Не то, чтобы она недостаточно умеренна, но поднимается она в разное время и иногда, поскольку так молода и имеет хороший аппетит, не может удержаться от еды в неурочные часы. Я попросил ее доктора написать вам, чтобы вы могли упомянуть ей об этом»[381]. Дипломатичный Лимож старался не подчеркивать значение этих новостей. Но само то, что он вообще озаботился написать Екатерине о привычках дочери и тем более попросил врача написать ей, показывает степень его беспокойства.

Из всех «симптомов», беспокоящих Елизавету, один особенно тревожил Екатерину: как многие анемичные девочки, 14-летняя Елизавета крайне редко менструировала.

Были ли вообще у Елизаветы менструации до отъезда из Франции? Если Екатерина поздно достигла половой зрелости, как утверждают некоторые историки, то, возможно, и у ее дочери созревание затянулось. Вероятно, впрочем, что Елизавета менструировала, но нерегулярно, как многие девочки-подростки. Традиция требовала, чтобы цикл у девочки устанавливался до замужества, вследствие смерти Генриха II Екатерина сосредоточилась исключительно на заключении франко-испанского альянса. Несмотря на то, что она затягивала отъезд Елизаветы в Испанию, Екатерина боялась, что долгое ожидание даст Филиппу повод передумать и найти предлог разорвать соглашение, особенно если ему станет известна причина задержки.

Екатерина поручила мадам де Клермон отслеживать цикл Елизаветы. Первая фрейлина спальни мадам де Винье тоже заявляла, что знает, когда Елизавета кровит, а когда нет. Обе дамы считали недели между любыми признаками цикла и дни, в которые продолжается кровотечение. Нередко, к большому огорчению Екатерины, эти недели превращались в месяцы.

По всей видимости, королева-мать получала противоречивые известия. В сентябре 1560 года епископ Лиможский отправил многозначительное письмо о том, что Елизавета опять заболела. На этот раз, однако, доктора считают, что «болезнь продлится девять месяцев, хотя еще несколько дней нельзя сказать точно»[382]. Екатерина отнеслась к новости скептически. «Боюсь, что этого не может быть. Учитывая письма докторов, какой-то избыток жидкостей вызывает у нее тошноту и бледность… Очень боюсь, что это пустые надежды». Она расспросила мадам де Клермон, и сомнения подтвердились. После сентября никто больше не упоминал о беременности, а Екатерина снова отправила распоряжение мадам де Клермон: «Известите меня, когда у нее начнется менструация»[383].

Однако этого не произошло ни в следующем месяце, ни в последующие. В январе, когда Елизавета оправилась от ветрянки, Клермон написала, что доктора делают молодой королеве ванны, чтобы «вызвать менструацию». Даже когда критические дни начали наступать чаще (вероятно, где-то в середине 1561 года), ее цикл остался непредсказуемым. «Все не так регулярно, как нам хотелось бы», – писала огорченная мадам де Винье осенью 1561 года[384].

Екатерине оставалось только ждать. Состояние дочери болезненно напоминало о ее собственных годах бесплодия с огромными политическими последствиями. Оставались и другие загадки. Имели ли супруги вообще интимные отношения? Никто из информаторов Екатерины людей не мог сказать уверенно. Как ни удивительно, мадам де Клермон и мадам де Винье не были посвящены в постельную жизнь подопечной. По словам мадам де Винье, король проводил ночь с женой, если только Елизавета была здорова, а Филипп не уезжал по государственным делам. Однако двери спальни плотно закрывались, и фрейлинам, как и всем остальным, оставалось только гадать, что происходит дальше. Да, они видели проявления привязанности между супругами: они вместе обедали! Они мило беседовали! Филипп заботился! Однако Екатерина допускала, что король просто следует правилам испанского этикета. По всей видимости, она не спрашивала Елизавету прямо.

Некто, впрочем, знал о событиях в королевской спальне. «Человек, который имеет возможность знать что-то об этом, – признается мадам де Винье в начале 1561 года, – сказал, что король Филипп «любит [Елизавету], как только можно», и не решается прикасаться к своей юной супруге, чтобы «не причинить ей беспокойство» и не поранить своей «мощью» – намекая на размер пениса короля»[385].

Что знал супруг о цикле Елизаветы? Скорее всего, что-то в этом вопросе он понимал. Еще до женитьбы на Марии-Мануэле Португальской советник говорил ему, что «по словам ее фрейлин, [у