Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

французские, и испанские, с утра до вечера не спускали с нее оценивающих взглядов. Поскольку она была очень молода, окружающие ее взрослые проявляли особую бдительность. Мадам де Клермон держалась рядом. Поблизости реяла camarera mayor, суровая графиня Уренья, руководя фрейлинами. Все они спали и ели вместе под неусыпным присмотром сопровождающих дам. Помимо этого, у Елизаветы был мажордом – граф Альба. Холодный граф стал сторожем королевы. Каждый вечер, когда Елизавета ложилась в постель, он запирал дверь спальни на ключ и передавал этот ключ графине Уренья. В дневное время дверь в спальню открывалась только с его разрешения. Ночью выставлялась стража[355].

Даже принцесса Хуана была скорее надзирательницей, чем наперсницей новой королевы, по крайней мере вначале. На десять лет старше Елизаветы, она выросла при строгом этикете испанского двора, введенном ее отцом Карлом V. Известная некоторой претенциозностью Хуана любила установленный порядок и ожидала того же от Елизаветы. Принцесса была добра к своей молодой невестке, но, скорее всего, рассказывала Филиппу многое, что узнала о Елизавете.

В Толедо жизнь Елизаветы проходила неспешно и невинно. Елизавета наслаждалась уроками рисования с Софонисбой Ангвиссолой, ее называли одаренной ученицей. Она «скоро превзойдет даже госпожу, которая обучает ее, а та настоящий мастер», – щебетала мадам де Винье Екатерине, желая польстить и новой королеве, и ее матери. Епископ Лиможский полагал, что обнаружил в молодой королеве настоящий талант. Он отправил Екатерине особенно впечатляющий карандашный рисунок. «Узнаете?» – спросил он. Елизавета запечатлела самого епископа[356].

В первый же год своего пребывания в Испании Софонисба написала большой портрет Елизаветы в три четверти для галереи в загородном дворце Эль Пардо. Художница изобразила цветущую юность королевы: Елизавета была одета в черное испанское платье с красными деталями, ее изящные руки утопают в привязных рукавах, отделанных нежным кружевом. Через правую руку была перекинута блохоловка – частый аксессуар того времени, шкурка куницы, увешанная цепочками с драгоценными камнями. Драгоценности – чтобы сверкать, мех – чтобы не подпускать блох. Лицо Елизаветы было написано очень спокойным, но ее глаза улыбались. Ко времени создания портрета Софонисба успела стать одной из любимиц юной королевы[357].

Искусство радовало ее, но Елизавета не могла рисовать целый день. Послеобеденное время она проводила, читая или заново украшая свой cabinet, много времени посвящала переписке: отвечала на письма, писала матери. Повинуясь долгу, она занималась с учителями испанским языком и даже отправила несколько записок Екатерине. И все-таки Елизавета никогда не предавалась учебе всей душой. Даже годы спустя ее письменный испанский страдал массой ошибок[358]. Написав матери несколько коротких писем на испанском, она снова стала писать ей по-французски.

Каждое утро Елизавета следовала за принцессой Хуаной на мессу. Потом она болтала со своими фрейлинами, слушала альт или – что нравилось ей больше всего – играла в карты, в кости, в фанты.

Это приятное времяпрепровождение стало привычным и, разумеется, немного однообразным, хотя в первые месяцы Елизавете пришлось многое освоить: не только новый язык, но и незнакомые обычаи и непривычную манеру одеваться. Она уделяла самое тщательное внимание своим нарядам, следуя строгому наставлению Екатерины: если она желает удовлетворить ожидания испанцев, ей следует выглядеть не менее чем грандиозно. Елизавета привезла в Испанию множество платьев и нередко переодевалась даже дважды в день. Ее фигура постепенно приобретала новые формы, становилась более привлекательной. Она осваивалась с новыми деталями, получая новые оборки и опушки. Король Филипп, как и его бургундские предки, предпочитал черный цвет, по-церковному строгий, но элегантный. Елизавета заказала себе черные платья из бархата и парчи[359]. Она добавила украшений в волосы и начала носить обувь на высокой пробковой платформе. Когда она обнаружила, что испанцам кажется, будто французы носят мало украшений, она стала подхватывать свои платья по бедрам широкими поясками с драгоценными камнями. Елизавета также поняла, когда можно дать себе поблажку: мадам де Клермон объяснила Екатерине, подробно описывая наряды молодой королевы, что если в этот день она не ожидает встречи с королем, то иногда остается в одном и том же платье с утра до самого обеда – прежде всего ради передышки от утомительных часов, необходимых, чтобы затянуть и застегнуть ее платье.

И все-таки не каждый новый день был похож на вчерашний. Случались праздники и банкеты, новые игры и новые лица. Вскоре Елизавету начали посещать дон Карлос и его молодой дядя дон Хуан, внебрачный сын Карла V, которого Филипп взял ко двору осенью 1559 года. Довольно быстро юноши стали ее друзьями. Было облегчением проводить время в охотничьей резиденции Вальсаин в предгорьях Сеговии, где в лесах водилось много ибисов и диких кабанов. Но еще сильнее ей нравился летний дворец в Аранхуэсе, всего в нескольких милях на юг от Мадрида, выстроенный в мавританском стиле и говорящий одновременно о прошлом, настоящем и будущем Испании. Здесь сохранялись следы веков до Реконкисты, когда дедушка и бабушка Филиппа, католики Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский, объединили свои королевства. Созданные испанскими скульпторами великолепные фонтаны украшали сады с фруктовыми и ореховыми деревьями; впрочем, сады вскоре преобразит один из французских садовников, присланных Екатериной в подарок[360].

В Аранхуэсе, вырвавшись из-под проницательных взглядов дипломатов и посланников, Елизавета могла немного расслабиться. Екатерина, разумеется, продолжала зорко следить за дочерью благодаря мадам де Клермон и ее дневнику, описывающему все занятия Елизаветы как в обычные дни, так и в праздники. Однажды в Аранхуэсе, писала мадам де Клермон, Елизавета и принцесса Хуана отправились на верховую прогулку и нашли луг, где паслись козы и коровы. Почему бы не попробовать подоить одну из них? Однако ведра у них не было… Подоив животное в шляпу Хуаны, они ломали хлеб, макали его в теплую жидкость и жадно ели. Филипп, казалось, тоже чувствовал себя в Аранхуэсе непринужденно, писала мадам де Клермон. Он проводил больше времени с Елизаветой, после короткого дневного сна иногда посещал ее или под присмотром Хуаны сопровождал на прогулку вдоль реки – Филипп верхом, дамы в паланкине. Однажды он даже прервал свой обед, чтобы присоединиться к обеду у Елизаветы. Это было очень серьезное нарушение обычного протокола, и конечно, по мнению мадам де Клермон, очевидно показывало, насколько ему приятна компания Елизаветы[361].

В Мадриде, куда двор переехал в 1561 году после завершения строительства королевского alcázar, жизнь пошла веселее, но ненамного. Елизавета старалась разнообразить свои дни и дни двора, привнести немного французской красоты, тратила огромные суммы на увеселения, какие устраивались при дворах ее отца и брата, приводя в восторг многих испанских придворных. Те, кто вернулся с Филиппом в 1559 году из Нидерландов, находили свою родную страну унылой, особенно в