Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

в обратном случае не хватало бы. Екатерина лично появлялась с Франциском на каждой дворцовой церемонии, на каждом заседании Совета. Она выступала с ним даже на бумаге, в начале официальных документов, выпущенных от имени короля. «С благоволения королевы, моей матери, – писали секретари короля, – поскольку я тоже одобряю все оценки, которых она придерживается»[338].

Обычно историки считают временем, когда Екатерина пришла к власти, более поздние годы – правление Карла IX. Тем не менее, в определенном смысле именно правление Франциска II потребовало от нее больших усилий. Именно при нем Екатерина поняла, как использовать реальную власть. Именно при нем придворные и послы привыкли к ее черной фигуре возле трона, знакомой и успокаивающей.

Когда-то одинокая девочка, в 40 лет Екатерина стала при дворе совершенно необходимой. Однако эта работа была изнурительной, к тому же она все еще горевала по своему супругу. Екатерина часто болела. «Если бы король, ее сын, не был так послушен ей, – писала встревоженная Мария Стюарт своей матери в Шотландию, – то, думаю, она бы скоро умерла». А ее смерть, продолжила Мария, «будет самым большим несчастьем, которое может постичь нас в этой бедной стране»[339].

В Испании юная Елизавета едва ли могла облегчить бремя своей матери. Или все-таки могла? При других обстоятельствах Екатерина, наверное, дала бы Елизавете возможность повзрослеть и приспособиться к своему новому королевству, прежде чем просить ее о помощи. Однако зимой 1560 года времени на это у нее не было.

Все понимали, что королева-консорт будет вступаться перед своим супругом за тех, кто обратился к ней за помощью, будь они простые люди, дворяне или дальние родственники. Корни такой роли уходили в библейские предания об Эсфири в Ветхом Завете или Богородице Марии, которая ходатайствовала перед своим Сыном за тех, кто ей молился.

В XVI веке женщины также обычно играли роль нейтральных хозяек в сложных ситуациях. Предполагалось, что мягкое прикосновение женщин помогает охладить горячие головы мужчин. Поэтому именно женщины устраивали у себя подписание мирных договоров – как в 1559 году, когда под пристальным наблюдением Кристины, герцогини Лотарингской, французские и испанские представители формулировали условия Като-Камбрезийского мира[340].

Екатерина не питала иллюзий. Елизавета, конечно, не Эсфирь, она еще ребенок. Ее приветствовали как Isabel de la paz, но она едва говорила по-испански. Тот факт, что Екатерина обратилась к дочери в 1560 году, говорит о ее сильной обеспокоенности: Филипп II не станет долго мириться с нарастающей волной протестантства во Франции, тем более если ересь перейдет на территории Габсбургов. Ей было необходимо, чтобы Елизавета успокоила супруга, напомнила ему, что Франция дружественна Испании.

Не было никаких иллюзий: чтобы помочь матери, Елизавете самой понадобится серьезная помощь. Екатерина обратилась к своему послу в Испании епископу Лиможскому и заручилась поддержкой мадам де Клермон. При этом Екатерина считала себя лучшей наставницей Елизаветы[341]. С того самого момента, как Елизавета покинула Францию, Екатерина начала писать своей дочери, посылала письмо за письмом и до конца жизни Елизаветы не переставала писать.

Екатерина Медичи обладала ценным талантом: она знала, что сказать, когда и кому. Этот ее талант приводил в неистовство обе стороны религиозного конфликта. Противники считали ее лицемеркой, почитатели полагали, что она дипломатична. Екатерина использовала свое умение убеждать и в письмах, ее голос как будто звучал с бумаги. Иногда читатель слышал голос матери, иной раз голос друга. И в любом случае с ним говорила королева – повелительная и обычно (хоть и не всегда) уверенная в себе.

В своем cabinet, личной комнате в каждом из королевских дворцов, Екатерина держала письменный стол: как правило, небольшой дамский стол из прекрасно отполированного и покрытого лаком дерева со столешницей, имеющей изящный наклон, удобный для руки, пера и шеи. Если возникала необходимость – а она возникала – в ее распоряжении всегда были и столы большего размера, задвинутые в углы комнат и залов. Для поездок имелись маленькие переносные столики, поскольку в переписке никогда не случалось перерывов. У Екатерины были пачки бумаги, сотни перьев и, скорее всего, десятки перочинных ножичков, чтобы соскребать ошибки, но она оставляла эту работу секретарям. Не имея времени исправлять ошибки, она зачеркивала написанное или даже просто оставляла ошибку. Она уже переключалась на следующую мысль, иногда даже забывая закончить предыдущую[342].

За годы с первых письменных опытов в монастыре Мурате Екатерина создала целое сообщество по переписке. У нее были сотни корреспондентов, которые узнавали ее печать, ее неповторимую подпись. Она писала самые разнообразные письма: официальные и бытовые, гневные и ласковые, благодарственные и уведомительные, семье и друзьям. Она была не одинока: бесчисленные аристократки постоянно писали, чтобы поддерживать связи с семьей и союзниками из разных королевств. Женщины де Гизов, особенно Антуанетта де Бурбон, вели обширную переписку, и, вероятно, в собственной переписке Екатерина следовала их примеру. Однако если другие женщины писали послания сотнями, то Екатерина – тысячами. Копии ее писем доступны нам частью потому, что она была столь продуктивна, а частью – поскольку она проявляла аккуратность. Как вспоминал Брантом, Екатерина выработала привычки: она предпочитала писать в послеобеденное время и практически всегда делала копии[343].

Никто не смог бы написать столько писем собственной рукой. Как многие королевские особы, Екатерина полагалась на секретарей. Они писали письма от ее имени, а она утверждала; они делали копии, она добавляла свою подпись. Однако на письма родственникам и письма особой важности Екатерина находила время и писала их сама в качестве жеста особой любви, а иногда и знака, что получателю следует хранить содержание в секрете. Первые шаги Екатерины в учебе были непоследовательными, и ее орфография всю жизнь сохраняла следы первых лет обучения в Италии. Что характерно для XVI века, пунктуация была необязательной; в письмах Екатерины редко встречаются запятые и практически нет точек. Ее почерк – широкие наклонные каракули. Собственной рукой Екатерина чаще всего писала королю Филиппу и всегда – дочери[344].

Ее письма Елизавете наполнены нежностью. Екатерина называла дочь Ma fille или m’amye – это слово невозможно перевести абсолютно точно, ближайшие аналоги, наверное, «моя любимая» или «моя самая дорогая». Она любила Елизавету, и тем не менее, с нарастанием напряженности во Франции эта любовь начала приобретать дополнительные оттенки. Настоящая бесхитростная любовь между матерью и дочерью стала роскошью, которую Екатерина не могла себе позволить. Ей была нужна помощь Елизаветы. Все письма, хотя и совершенно искренние, кроме прочего служили напоминанием Елизавете о ее родной семье: о людях, которых она любила, и о том, чем она им обязана.

Между тем, Екатерина нашла другие способы поддержать дружбу между королевствами и напомнить