Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

Официальное сообщение французской короны, опубликованное в наступившем году, приветствовало вручение Елизаветы Испании как победу, утешение для королевства, все еще с подозрением относящегося к Испании и до конца не пережившего потрясение от неожиданной смерти Генриха II. В сообщении мало уделялось внимания самой Елизавете и ничего не говорилось о страхе, который она, по всей видимости, испытывала. Однако присутствовавшие в Ронсевале, вероятно, чувствовали ее тревогу. Впоследствии ходили разговоры, что Елизавета горевала, и, скорей всего, в слухах была доля правды. Согласно одной истории, когда Елизавета поняла, что наступило время уезжать с испанцами, она сжала руку Антуана де Бурбона и расплакалась. Кардинал Бургосский сказал ей: «Oblivisce populum tuum et domum patris tui» (Забудь свой народ и дом отца)[315].

Наверное, это был хороший совет. Однако Елизавета так никогда и не смогла заставить себя последовать ему полностью. Письма матери приходили к ней почти каждый день, и каждое из них напоминало о родном доме.

3. Письма

Франция и Испания, 1559–1560

Екатерина не собиралась позволять Елизавете забыть, откуда она родом. Она рассчитывала, что Елизавета станет мостом между двумя королевствами, между родной семьей и новой. «Помни, что какой бы великолепный брачный союз тебе ни достался, – наставляла собственную дочь Анна Французская в начале XVI века, – ты никогда из какой-то глупой гордости не должна переставать высоко ценить собственных предков, тех, от кого ты происходишь. Не ценить их неправильно и неразумно»[316]. Для женщин благородного происхождения этот принцип определялся здравым смыслом. Жене следует служить семье мужа, но никогда не забывать о своей родной.

Екатерина представляла себе, что мать и дочь составят команду: Елизавета будет стараться, чтобы Филипп полюбил ее или по крайней мере уважал, а королева-мать постарается укрепить политический альянс на основе «естественной» связи между породнившимися королевствами. Все же теперь они стали единой семьей. Екатерина прибегала к семейному лексикону, как будто Испания и Франция любили друг друга из поколения в поколение. «Католический король, мой добрый сын», называла она Филиппа всякий раз, когда обсуждала с послом Шантоннэ свои планы посетить Испанию[317]. Разумеется, она поедет к Филиппу: акт любящего уважения королевы-матери к правящему монарху, женщины к своему зятю. Это были не просто учтивые разговоры – Екатерина имела серьезные причины отправиться в Испанию, причем, эти причины носили одновременно и личный, и политический характер. Несмотря на все уловки, альянс был ненадежен, а при религиозной угрозе миру во Франции она не могла допустить какой-либо враждебности Испании. Но точно так же сильно она хотела снова увидеть Елизавету. Как только дочь уехала, Екатерина сразу затосковала по ней.

Письма Елизавете оказались в подседельной сумке гонца задолго до того, как Екатерина добралась из Шательро в Амбуаз. Это ярко говорит о глубоких душевных страданиях Екатерины, которые были настолько очевидны всем, что ее прощание с Елизаветой стало популярной темой у художников и писателей на столетия вперед. Уже в XIX веке французский художник романтического направления Эжен Изабе запечатлел момент их расставания: рыдающую Елизавету, одетую в белый траурный цвет, придворные тянут к ожидающей карете, выражение их лиц мрачно и скорбно; Екатерина в черном королевском платье теряет сознание, простирая руки к дочери. В XVI веке ходила поэма, адресованная Елизавете от имени Екатерины. «Я молю Господа, – говорилось в ней, – чтобы Филипп стал для тебя отцом и матерью, мужем и другом». Маловероятно, что Екатерина действительно сама написала эту поэму. Как часто случалось в эпоху Возрождения, кто-то другой стал ее автором, стремясь выразить известные всем чувства Екатерины[318].

В первые недели пребывания Елизаветы в Испании письма от посланников Екатерины потоком лились во Францию. Королева-мать внимательно следила за путешествием, читая депеши и выспрашивая детали у гонцов. За годы, прожитые вместе при дворе, она привыкла к тому, что дочь рядом. Теперь она как-будто возвращалась в дни «маленького двора», когда жила отдельно от детей: Екатерина всегда немного беспокоилась о дочери, размышляла, не пытаются ли те, кто присылал ей отчеты, польстить ей (как делали Клуэ и Юмьеры), или Екатерина может верить (как верила художнику Ле Маннье), что они говорят ей правду, и плохое, и хорошее.

Существовал способ разрешить такие сомнения: много депеш от разных людей, так чтобы можно было проверить факты. Иначе, кому верить? Даже беспристрастные очевидцы подпадают под влияние других людей, от волнения или рассеянности, когда раскрывают ключевые детали. Однако если все описания совпадают, то Екатерина может успокоиться – или начать волноваться всерьез.

К счастью, большинство писем несло хорошие вести. В Сарагоссе люди из всех слоев собирались вдоль дороги, когда по ней проезжала Елизавета и ее свита. Они называли ее «Isabel de la paz», приветствовали как «la reyna de la paz y la bondad!» – королеву мира и доброй воли. Должно быть, Екатерина трепетала, читая описания великолепных въездов Елизаветы в города Памплону и Гвадалахару, где новую королеву ожидали бесчисленные банкеты, представления, балы и бои быков – первые в ее жизни. Зрелище было захватывающим и воинственным. В Памплоне тысячи солдат выстроились вдоль улиц, а сотни танцоров, рыцарей в доспехах и тореадоров давали представления по пути процессии. Над толпами возвышались триумфальные арки. Воздух оглашали звуки труб и бубнов. Из окон каждого дома махали флагами с вышитыми инициалами Филиппа и Елизаветы.

Отправка писем следовала за каждым шагом юной королевы. Эти первые дни имели важное значение, они были продолжением тревожной передачи королевы испанцам в Ронсевале. Елизавете требовалось исполнить все достойно. В Памплоне, узнала Екатерина, ее дочь встретилась со степенной и церемонной графиней Уренья, которая будет служить ее camarera mayor – главной камер-фрейлиной двора[319]. В Гвадалахаре Елизавету встречала гораздо более приятная донна Хуана, младшая сестра Филиппа. Выйдя замуж за Жуана Мануэла, наследника португальского престола, Хуана овдовела через два года после их свадьбы и вернулась в Испанию в 1558 году. С тех пор ее называли принцессой скорее в память о ее высоком титуле в Португалии, чем о статусе в Испании. Принцесса была на 13 лет старше своей новой невестки, но сразу выказала расположение к Елизавете. Вечером того же дня, 28 января, Хуана настояла, чтобы Елизавета поужинала с ней. За столом их обслуживали ее собственные слуги и фрейлины. Это был несомненный знак благосклонности принцессы[320].

Все это очень порадовало Екатерину.

Королева-мать наставляла Елизавету обращать внимание на основные движущие силы при испанском дворе, особенно на герцога Альбу и Руя Гомеса де Сильва. Елизавета уже встречалась с обоими мужчинами во время бракосочетания и последующих трагических событий. Как и мать, она знала, что они презирают друг друга