Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

В Испании, как и во Франции, при дворе процветала ревность, однако никакое соперничество не вскипало сильнее, чем противостояние де Сильва[322] и герцога Альбы. Руй Гомес приехал в Испанию с двором супруги Карла V Изабеллы Португальской. В конечном счете он служил пажом юному принцу Филиппу и скоро стал принцу верным другом и компаньоном, поскольку старшего брата у Филиппа никогда не было[323]. Филипп в значительной степени полагался на советы Гомеса, особенно в первые годы своего правления. В конце концов, дипломаты даже прозвали португальского дворянина «Rey Gómes» – «король Гомес»[324].

Руй Гомес обладал бархатными карими глазами и расчетливым умом. Искушенный придворный, он был одарен необыкновенной способностью читать по лицам людей и понимать настроение своего господина. Тем, что мы теперь назвали бы «эмоциональной чувствительностью», Руй Гомес владел в самой высокой степени. Он был вторым сыном иностранного дворянина, не имевшим ничего, кроме имени. Состояние Руя Гомеса составляли его обаяние и умение откровенно льстить. В конце 1540-х годов звезда придворного начала свой головокружительный взлет. В 1553 году Филипп помог Рую Гомесу жениться на красивой, невероятно богатой и очень знатной Ане де Мендоса, чья повязка на глазу (вероятно, она была слепа на один глаз) только добавляла ей привлекательности. Когда Филипп вернулся в Нидерланды из Англии в 1558 году, он назначил Руя Гомеса первым камергером королевской спальни. А непосредственно перед бракосочетанием с Елизаветой в июле 1559 года Филипп пожаловал своему другу титул принца Эболи.

С Фердинандом Альваресом де Толедо, третьим герцогом Альба, совсем другая история. Он «бесцеремонный, раздувшийся от гордости, пожираемый честолюбием, падкий на лесть и завистливый», – жаловался венецианский посол[325]. Один из последних представителей старой гвардии Карла V, Альба в феврале 1560 года отметил свой 52-й день рождения. Если Руй Гомес был искусным царедворцем, то Альба – превосходным воином. Он происходил из древнего знатного рода и считал, что положение в обществе определяется высоким происхождением и достижениями на поле боя, а потому не терпел фатовства цепких придворных, сосредоточенных на достижении благосклонности и «карьере». Его бесило, что король Филипп предпочитает человека низкого происхождения, игнорируя правила ранга и статуса, по которым Альба должен был стать ближайшим советником короля. Воин и придворный соперничали за превосходство в оценке Филиппа, и каждый боялся оставлять короля надолго, чтобы другой не успел добиться большего расположения. Но всякий раз, когда Филипп предпочитал прислушаться к мнению Руя Гомеса, а не Альбы (что случалось нередко), вспыльчивый герцог уезжал в свои имения, чтобы похандрить.

В отношении Франции они занимали прямо противоположные позиции из совершенно эгоистических соображений. Руй Гомес предпочитал мир – время, когда процветает искусство придворного, – и потому выступал за союз с Францией. Однако герцог Альба преуспевал на театре войны, где завоевываются слава и награды. Он верил, что Испания должна господствовать и в старом, и в новом мире. Несмотря на его благопристойную учтивость на бракосочетании с Елизаветой, Альба по-прежнему видел во Франции неприятеля[326].

У Екатерины, хорошо разбиравшейся в людях, необходимая стратегия не вызывала сомнений: с Руем Гомесом следует поддерживать дружеские отношения, а герцога Альбу нужно успокоить. Елизавета должна стремиться угодить обоим.

В Гвадалахаре торжества продолжились с новой силой. Самое главное событие произошло 30 января, через два дня после прибытия Елизаветы в город: тем вечером Филипп наконец нанес первый официальный визит своей супруге и остался доволен девушкой[327]. На ночь он не остался. На следующий день, 31 января, кардинал Бургосский снова совершил церемонию бракосочетания во дворце Эль Инфантадо. Вечером после праздничного бала и ужина в апартаментах Елизаветы Филипп ушел переодеться. «В десять часов, – сообщал свидетель, – он вернулся, чтобы спать с ней и оставался до семи утра следующего дня». Мы не знаем, состоялась ли той ночью консумация брака, но Филипп не жаловался[328].

Затем Елизавета снова отправилась в путь, теперь в компании Филиппа, направившись сначала в Мадрид, а потом в Толедо – последний пункт путешествия. Епископ Лиможский – задыхавшийся на испанской жаре, но все равно послушный долгу – подтвердил благополучное прибытие Елизаветы. Екатерина успокоенно выдохнула. «Не могу выразить, какое удовольствие вы доставляете мне, – писала она Лиможу, – сообщая новости о королеве моей дочери с описанием малейших деталей. Поверьте, я так рада слышать, что она любима королем ее супругом и почитаема его подданными. Я очень довольна, что она ведет себя таким образом, чтобы радовать короля и его министров»[329].

Это были головокружительные дни облегчения от завершения Итальянских войн и возбуждения по поводу новой королевы. Однако присутствие огромной французской свиты Елизаветы вызывало у испанцев некоторую тревогу. Иностранные королевы всегда привозили с собой придворных из родных стран, но французских сопровождающих Елизаветы было непривычно много. Тем не менее, по настоянию короля Филиппа испанские придворные соблюдали приличия. Первые дни Елизаветы в Толедо предвещали только хорошее. Она развлекалась и танцевала со своими фрейлинами, писал радостный Лимож. Даже дама строгих правил графиня Уренья делала над собой усилие. Как рассказывал другой очевидец, Елизавета показывала графине, как любят одеваться французские дамы. Какие изящные и прелестные одежды, ворковала графиня. Она выражала надежду, что Елизавета скоро опять будет их носить[330].

Этот любопытный факт, несомненно, ободрил Екатерину, потому что, как подтверждали все письма из эскорта Елизаветы, между французскими фрейлинами и графиней при отъезде из Памплоны произошло столкновение. Когда готовили лошадей, Елизавета пригласила графиню Уренью присоединиться к ней и мадам де Клермон в первом паланкине. Графиня вежливо отказалась. Однако, когда кортеж тронулся, носилки графини рванулись вперед, оттолкнув те, в которых находились принцессы де Бурбон, следовавшие сразу за королевой, нарушив порядок старшинства.

Поводья натянули, колеса перестали крутиться, кортеж остановился. Все взгляды обратились к Елизавете. Еще раз она запуталась в сложном танце статусов аристократок, которые легко усматривали обиду в любом недоразумении. Действительно, графиня Уренья была в Испании дамой самого высокого ранга, но мадмуазель де Монпасье и ее тетка – принцессы королевской крови во Франции. Кто выше кого в огромном кортеже этого бесконечного путешествия? На эти тонкие вопросы церемониала не было ни четких ответов, ни достаточно прецедентов. Какие правила в чужом королевстве – ее новом королевстве? Елизавета, которой еще не было и 14, знала только, что они имеют значение.

Ситуация сложилась неловкая, переводчик монсеньор де Лансак переводил жесткие выражения, графиня Уренья сознательно не понимала. В итоге Елизавета решила дело в пользу французских дам. Принцессы династии Бурбонов – королевские гости, а не испанские подданные, объяснила она графине с непроницаемым лицом. Графиня Уренья уступила, но ее неудовольствие не вызывало сомнений. При первой возможности корреспонденты Екатерины отправили во Францию