Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

к ней проявили, уже достаточно характеризуют ее. Тем не менее, чтобы показать, какие дружеские чувства я испытываю к ней, я не могу не добавить собственные похвалы. Прошу вас принять их, поскольку они исходят от человека, который любит ее больше всех в мире».

Мария тщательно поработала над черновиком. Сначала она подписалась «Ваша добрая сестра». Затем, еще поразмыслив, она зачеркнула подпись и заново подписала: «Ваша очень добрая сестра». Она всегда шла впереди Елизаветы. Не пыталась ли она опять предвосхитить ее, нахваливая Елизавету Филиппу как привыкшая командовать старшая сестра – как стоящая выше королева, не стесняясь в средствах в борьбе за место в глазах испанского короля?

В то же время, возможно, ее намерения были абсолютно чисты и полны грусти от расставания, как будто подчеркивая собственное расположение к Филиппу, Мария могла смягчить сердце короля в отношении «сестры», которую она так любила[292].

Громадный эскорт загрохотал на юг. Маршрут пролегал сначала на Бордо и Беарн, через коварные горные перевалы в Пиренеях вниз в Байонну, затем поворачивал к Памплоне в испанской Наварре. Местность постепенно изменялась. Округлые холмы и луга уступали место голым каменистым поверхностям, выступающим из белоснежного зимнего снега. Лица людей тоже менялись, как и их языки, и местная еда. В перерывах между рыданиями Елизаветой овладевало любопытство. Говорят, она спрашивала: «А в Испании такие же дома? Испанцы носят такие же одежды?»[293]

В Бордо к эскорту присоединился Антуан де Бурбон, король Наварры. Брачный контракт предусматривал, что новую королеву должен сопровождать человек самого высокого рождения, как подобает ее рангу. При помолвке все решили, что Елизавету сопроводит ее отец. Теперь его место занял Антуан де Бурбон как первый принц крови. Это был подобающий выбор, однако де Гизы отдали эту роль Антуану главным образом для того, чтобы держать его подальше от Парижа и Совета короля Франциска. Гизы не испытывали к нему уважения; тем не менее, они боялись его. Им было прекрасно известно, что французский народ чтит древнюю королевскую кровь Бурбонов и уверен, что они займут престол, если прекратится дом Валуа.

Еще больше, чем королевской крови Антуана, Гизы боялись его религиозных убеждений. Антуан явно сочувствовал французской Реформации. Хотя он еще полностью не укрепился в этих взглядах, жена Антуана, Жанна д’Альбре, приняла протестантство, как и его младший брат Людовик, принц Конде. Протестанты настаивали, чтобы Антуан потребовал для Бурбонов более серьезной роли в новом правительстве, а его горячий брат побуждал его восстановить законное место Бурбонов при королевском дворе[294]. Клановое соперничество переплелось с религиозным вопросом. Отправив Антуана на юг, католики Гизы получили возможность усилить свой контроль над правительством без вмешательства и протестантов, и Бурбонов.

Антуан де Бурбон понимал, что Гизы отодвигают его в сторону. «Время принесло многочисленные изменения», – написал он епископу Лиможскому, послу Екатерины в Испании. Однако в этой поездке он нашел свой интерес. К большой тревоге французских протестантов, Антуан серьезнее заботился о собственных землях, чем о новом правительстве в Париже. Антуан де Бурбон стал королем Наварры, женившись на Жанне, единственном ребенке Маргариты Наваррской[295] Это древнее королевство в феодальном союзе с французами простиралось по обе стороны Пиренеев. В 1512 году испанцы захватили половину Наварры; теперь, в 1559 году, Антуан де Бурбон надеялся уговорить Филиппа II вернуть хотя бы часть захваченных земель. Юная Елизавета предоставила великолепный предлог для его собственных политических интервенций. В ее возрасте, размышлял Антуан, «длительность путешествия и плохая погода скорее поможет, чем повредит ее здоровью». Он ухватился за возможность поехать с ней[296].

С приближением Рождества караван осторожно двинулся в Пиренеи. Снег падал, «как будто из злости». Иногда сев в седло, иногда свернувшись под мехами в своих носилках, Елизавета чувствовала каждый шаг лошадей и сильно уставала от путешествия. Она никогда не оставалась одна, рядом постоянно были ее родственники Бурбоны – мадмуазель де Монпасье и мадам де Рие, – или мадам де Клермон. Уединение, как мы его понимаем – это современное изобретение. Елизавета, никогда не знавшая его, вероятно, от этого и не страдала. Ее караван был театром, Елизавета в нем – главной актрисой, и каждую ее улыбку или слезу замечали ее спутники. Каждый день ее любимая няня, Клод де Но, измеряла ей температуру, а мадам де Клермон присматривала за ее расположением духа. Курьеры Екатерины прибывали и отбывали, забирая письма вместе с депешами, написанными переводчиком Елизаветы монсеньором де Лансаком (поскольку новая королева Испании практически не говорила по-испански), или ее секретарем монсеньором де л’Юлльер, который писал почтительные доклады и королеве-матери, и кардиналу Лотарингскому, описывая ход путешествия[297].

В течение этих долгих недель Елизавета, должно быть, размышляла о Филиппе. Перед свадьбой она видела его портрет – обязательный подарок при любых переговорах о династическом браке. Возможно, он напоминал знаменитый портрет Филиппа, написанный примерно в 1558 году Антонисом Мором, любимым фламандским портретистом Филиппа. На картине Мора Филипп стоит, отставив немного согнутую в колене ногу с расслабленными икрами, как будто его застали на дневной прогулке – идеальная поза, чтобы продемонстрировать его роскошный гульфик. Грудь Филиппа вздымается под поблескивающей золотом кирасой, украшенной габсбургскими крестами Бургундии. С его шеи свисает маленький украшенный драгоценными камнями барашек – символ католического Ордена Золотого руна, основанного бургундскими предками Филиппа. Мор поймал эмоциональное противоречие между аристократическим изяществом короля и мощной королевской властью, воплощением превосходства габсбургских католиков[298].

Правитель империи был в расцвете сил. Не слишком красивый Филипп сохранял молодость и силу, густая борода смягчала знаменитую выступающую челюсть Габсбургов, каштановые волосы немного отступали с висков. Что могла увидеть Елизавета в голубых глазах Филиппа, когда разглядывала его портрет? Она, конечно, слышала о его суровости и надеялась, по крайней мере, на любезность.

Теперь она принадлежала Испании, где в детстве страдал ее отец. Возможно, ее защищала собственная наивность. В дороге она написала письмо своей родственнице, говоря, что еще горюет об отце: его потеря «почти нестерпима для меня». Однако ее успокаивают «заверения в дружелюбии, которые я получила от моего господина короля. Я надеюсь, что он станет мне и супругом, и отцом»[299].

В Вальядолиде, средневековой резиденции королей и королев Кастилии, Филипп II ждал известий от своих курьеров. Когда французский эскорт приблизится к испанской границе, он собирался отправиться в Гвадалахару встречать Елизавету, чтобы оттуда вместе проследовать в столицу страны Толедо.

Филипп тоже видел портрет Елизаветы, картину на основе рисунка Клуэ, сделанного в 1558 году накануне свадьбы Марии Стюарт[300]. Елизавета стала первой невестой Филиппа, на которой он женился по собственному желанию. Два предыдущих брака (первый – с габсбурго-испано-португальской кузиной Марией Португальской, второй