Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

взволнованные записки. Все знали, что испанцы педантично следуют церемониалу. Графиня принадлежала к влиятельному испанскому роду и была верным другом Дома Толедо – семьи герцога Альба. Елизавета и ее французская свита не могли себе позволить превратить графиню, или Альбу в своих врагов[331]. Это был первый тест на дипломатичность, и Елизавета прошла его недостаточно успешно.

Такой серьезный светский промах в самом начале правления ее дочери – потенциальная нагрузка на хрупкую франко-испанскую дружбу и еще один повод беспокоиться для Екатерины.

У королевы-матери меж тем уже было слишком много поводов для беспокойства. Сын Екатерины, король Франциск, унаследовал королевство, измученное чумой и голодом после череды неурожаев. Долги королевства, и так уже тяжелые вследствие двенадцати лет войны с Испанией, только выросли. Де Гизы награждали друзей, клиентов, родственников землей и деньгами, одновременно настаивая на сокращении расходов. Они задерживали жалование королевским солдатам, распускали армии и перекладывали проценты по королевскому долгу на народ. Если кто-то жаловался, будь то солдат или дворянин, его могли наказать. Поднимались волны гнева. Принимал ли мальчик-король самостоятельные решения? Контролировал ли хоть кто-нибудь де Гизов?

При короле Франциске преследования французских протестантов усилились, кардинал и герцог де Гиз намеревались подавить новую религию до того, как она успеет укорениться. Они разрушали и жгли, как будто еретические воззрения могли развеяться, как пепел на ветру. Ересь приведет к бунту, говорили Гизы, а король Франциск так молод. Они сносили дома, которые, по сообщениям, использовались для собраний протестантов, и убеждали двор принять законы, обязывающие французских подданных осуждать протестантство под страхом смерти. Доносчиков богато награждали. Каждый, хотя бы в малом обиженный на соседей, теперь обладал возможностью объявить их еретиками. Новые законы создавали атмосферу подозрительности, мстительности и страха. Мало-помалу общественный строй ветшал[332].

Как в Англии при Марии Тюдор, сожжения на кострах превратили религиозные гонения в публичный театр. Еще в декабре 1559 года, когда Елизавета Валуа укрывалась от рождественских снегопадов в По с королем и королевой Наварры, король Франциск отправил на костер парижского судью по имени Анн Дюбур. Дюбура арестовали летом 1559 года, незадолго до несчастного случая с Генрихом II. В присутствии короля Генриха молодой юрист осмелился предложить, чтобы суды преследовали «богохульников, прелюбодеев, лжесвидетелей и страшных распутников», а не тех, кто, не нарушая законов, «называет по имени своего господина в молитвах». Последовавшие допросы подтвердили, что Дюбур симпатизирует еретикам, но именно высказывание о прелюбодеях определило его судьбу: взбешенный Генрих решил, что молодой человек намекает на его отношения с Дианой де Пуатье[333].

Кончина Генриха II отложила казнь Дюбура, но ненадолго. Де Гизы наказали молодого юриста в назидание другим, приговорив сначала к повешению, а затем сожжению – двойная казнь за двойное преступление, ересь и изменническое оскорбление короля.

Утром 23 декабря плотники застучали молотками, строя виселицу на Гревской площади перед ратушей Отель-де-Виль в Париже. Днем двухколесная повозка ввезла на площадь Дюбура. Молодой человек, одетый лишь в изорванный халат, стоял прямо. Очевидцы могли услышать его голос, когда он запел псалмы. Реакция толпы, по всей видимости, была неоднозначной: для французских протестантов это было демонстрацией веры и актом протеста, католики же считали такое пение подтверждением еретических убеждений.

Верховые, вооруженные пиками, сдерживали толпу. В Отель-де-Виле те, кому повезло оказаться впереди, столпились у окон верхних этажей. Вся площадь заполнилась людьми.

Палач надел петлю на шею Дюбура, набросил веревку на ворот, прибитый к виселице. Молодой человек сложил руки в молитве. Веревка натянулась, ворот повернулся, и тело поднялось в воздух. Под болтающимися ногами Дюбура вязанки хвороста занялись пламенем, потрескивание огня превратилось в рев. В толпу полетели тучи пепла. На Гревской площади стоял большой деревянный крест, воздвигнутый парижскими чиновниками в знак благочестия Парижа, самого католического из французских городов. Впоследствии известная гравюра запечатлеет сцену: разгорается костер, мальчик забрался на крест, чтобы лучше видеть, в дыму покачивается тело Дюбура, и языки пламени лижут его пятки[334].

Раскол углублялся. Казнь Дюбура возбудила эмоции обеих сторон. Екатерина оказалась под прицелом. Один ожесточенный протестантский пастор написал ей гневное письмо. Господь накажет их всех за смерть Дюбура, писал он, так же как отмстил Генриху II. «Карающая длань Бога уже воздета, чтобы опуститься на нее и ее детей. Его суд будет понятен, ничто не скроет и не исказит его»[335].

Письмо ужасало. Однако ответ Екатерины был взвешенным. Хотя и католичка, она оперировала практическими понятиями – собранными войсками и обеспеченными денежными средствами, а не огульными фанатичными декларациями о благочестии и вере. Екатерина понимала: если король слаб, то и монархия будет слабой. Власть уже перетекала в руки влиятельных знатных семей, окружавших трон – де Гизов и Бурбонов. Видя долги короны, аристократы искали покровительства у старых и богатых семей королевства[336]. Новые отношения дружбы и верности создавали группировки при дворе и в провинциях, но теперь эти фракции укреплялись религиозной враждой. Какая из сторон возьмет верх, зависело от ресурсов: количества людей и денег.

Однако Екатерина не поддерживала политику религиозных гонений де Гизов и отказывалась отстаивать решительные меры. Что предпримут протестанты, если их загнать в угол? Среди приверженцев новой веры было несколько влиятельных знатных семей, которые могли угрожать короне ее сына. Она знала, что протестанты собираются восстановить место Антуана де Бурбона при дворе по праву крови, обычая и закона. Екатерина стала бояться государственного переворота. Она приступила к сбору информации, задавала вопросы, встречалась с лидерами протестантов. На какую народную поддержку действительно могут рассчитывать протестанты? Их ответ должен был определить ее последующие действия[337].

Она стремилась одновременно и выиграть время, и найти решение, купировать проблему до того, как угроза короне Франциска станет очевидной. Усилия Екатерины подпитывались надеждой на компромисс между противоборствующими сторонами. Следующие десять лет она будет продолжать тешить себя этой надеждой.

Меж тем ее сын полностью зависел от матери. Хотя в 15 лет он с юридической точки зрения был слишком взрослым для введения регентства, все видели его неопытность и незрелость. Худенький юноша маленького роста лишь отдаленно напоминал своего отца. Екатерина de facto стала его советником, символом стабильности в королевстве, шатающемся при слабом короле.

В то время, как кардинал и герцог де Гизы нависали позади трона, Екатерина стояла рядом с королем Франциском как его помощница и совесть. В своих черных одеждах она была непоколебимым символом, ее вдовий траур напоминал о лучших временах, когда правили сильные французские короли – предки Франциска II, который обязательно возьмет свое. А пока Екатерина служила мостом. Выглядело так, будто эти двое, почтенная женщина и неловкий юноша, вместе составляют верховную силу, которой