Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

Елизавете о доме. Когда Елизавета приехала в Толедо, начался обмен подарками, не только между матерью и дочерью, но и между их слугами и дворами. Это были вещи, которые просто невозможно найти в Испании и которых нет во Франции. Обычно подарки представляли собой предметы роскоши, большие и маленькие: например, испанские ковры, «превосходные для Шенонсо», как написала Елизавета, когда отправляла их Екатерине. Мадам де Клермон отправляла Екатерине десятки пар перчаток. Мария Стюарт умоляла одного из секретарей Екатерины попросить епископа Лиможского прислать дамские панталоны, в деталях указав, что ей нужно: одну пару «синего цвета», а другую «малинового», «из гранадского шелка».

Иной раз подарками служили люди. Екатерина отправила своего любимого садовника построить террасу для отдыха королевской семьи в Аранхуэсе. (Бедняга умер в дороге, и в следующем письме Елизавете Екатерина пообещала прислать другого.) Несколько месяцев спустя Елизавета отправила молодую испанскую горничную на службу матери. Екатерина призналась, что очень довольна навыками молодой женщины. В другой раз Елизавета написала по просьбе одного лютниста, который пришел к ней в Толедо от герцогини Савойской. Хотя детали остаются неясными, он как-то набедокурил во Франции, что заставило его спешно покинуть королевство. Однако он тосковал по французской еде и хотел бы вернуться, как объясняла Елизавета, рекомендуя его матери как хорошего музыканта. Пожалуйста, прости его «из любви ко мне», писала она, тоже испытывая тоску по дому[345].

Екатерина хотела вышить французские постельные покрывала испанским шелком. Елизавета предупредила, что это займет время. В Испании большим спросом пользовались бальзамы Екатерины для ухода за кожей, поскольку мадам де Клермон убедилась, что у испанцев нет ничего похожего. Составы Екатерины со взбитыми яичными белками и ароматами лекарственных растений успокаивали кожу и улучшали цвет лица[346]. Француженка до мозга костей, мадам де Клермон совсем не доверяла испанским средствам и была особенно щепетильна в заботе о коже лица.

Любимыми подарками Елизаветы стали погрудные портреты Екатерины и младших детей работы Клуэ. «Вечерами, после молитвы, – писала Екатерине одна из фрейлин Елизаветы, – она всегда делает реверанс сначала перед вашим портретом, а потом перед портретами короля, ее брата, и другими». А однажды Екатерина прислала Елизавете псалтырь. «Твой брат, – написала мать (скорее всего, это был девятилетний Карл), – хотел подарить тебе эти четки и надписать псалтырь». Когда Елизавета открыла обложку, ее приветствовали знакомые каракули. «Я не мог отправить это письмо, – написал мальчик в другой записке, – не добавив свои благословения и слова, что у меня все хорошо». Екатерине оставалось лишь прибавить: «Ты узнаешь этот почерк»[347].

Однако ни один подарок не мог вполне сравниться с материнскими письмами. Значительную часть того, что мы знаем об отношениях между Екатериной и Елизаветой, дают нам их послания друг другу. При этом многое остается непонятным только потому, что мы не можем разобрать написанного. Хотя Екатерина никогда не пользовалась шифром в письмах к Елизавете, она и ее секретари часто писали закодированно, особенно если дело касалось государственных секретов. Их тайнопись сложна даже для лучших шифровальщиков. «Пишите только необходимое, [если] пользуетесь шифром», – однажды сказал англичанин Уильям Сесил своему послу, когда расшифровка оказалась особенно трудоемкой[348]. Женщины находили другие средства скрывать смысл, касаясь деликатных тем, использовали намеки и упоминали тайное между более невинными разговорами.

К тому же многое из того, чем обменивались мать и дочь, было устным, а не письменным. Часто в делах публичных и частных, особенно если они не имели отношения к самым тайным из государственных секретов. Письмо было лишь символом: настоящее послание находилось в голове курьера.

Екатерина царапала, подписывала, складывала и запечатывала. Потом, вручая письмо гонцу, говорила ему, что действительно хотела сообщить. При королевских дворах не было недостатка в тайных агентах, придворных или кухонных слугах, готовых выкрасть письмо за горсть монет. Лишь одно место было совершенно безопасным: верный дворянин, умело владеющий кинжалом, мечом и мушкетом, имеющий надежную память и хорошего коня. Екатерина часто писала только минимум, возлагая доставку настоящих известий на самого гонца. «Мадам, дочь моя, – писала Екатерина Елизавете, – я поручила этому курьеру многое сообщить тебе, что освобождает меня от необходимости писать более длинное письмо». Этот «монсеньор де Пакье», этот «монсеньор де Сен-Сюльпис», или просто «этот перевозчик», «этот курьер», «этот господин» были доверенными людьми Екатерины. Елизавета знала, что если гонец доставил письмо, написанное рукой матери, она может верить его словам[349].

Все же в других письмах Екатерина выплескивала свои мысли, не прибегая ни к шифру, ни к курьеру. Ее перо царапало бумагу, выкладывая всю сокровищницу материнских советов и наставлений. Делай это, не делай то; ешь это, а не это; говори так, а не эдак; доверяй ему, а не ей. Гонцы Екатерины скакали по разбитым дорогам в Вальядолид, Толедо и Мадрид со строгой инструкцией возвращаться с ответами Елизаветы.

Письма Екатерины вызывали у Елизаветы смешанные чувства. Однажды епископ Лиможский написал Екатерине, как тоскующая по дому Елизавета высказывала ему, что прошло слишком много дней без писем от матери. Но Брантом позже скажет, что всякий раз, когда Елизавета получала письмо от Екатерины, она трепетала от страха[350].

В мае 1560 года Екатерина написала Елизавете с просьбой о политической поддержке. Впервые она прямо попросила свою дочь. Прошло три месяца, как Елизавета приехала в Толедо. Она только что отметила свой 14-й день рождения.

В Шотландии случилась беда. Вдовствующей королеве Марии де Гиз угрожало восстание. Напряжение в Шотландии копилось годами. Шотландцы презирали своего «старого врага» – Англию, но не слишком-то любили и французских союзников. Они стремились к независимости, и им не нравилось, что Франция относится к Шотландии как к второстепенной сторожевой заставе.

Хотя шотландская знать восторгалась Марией де Гиз на посту регента – ее сдержанностью, ее интеллектом и терпимостью к протестантству, в последнее время все насторожились. Во время последнего всплеска Итальянских войн Мария де Гиз отправила шотландскую армию сражаться за французов – шаг, очень непопулярный у шотландцев, не имевших собственного интереса в этой схватке. Влиятельным шотландским вельможам не нравилось, что королева-регентша наполнила свой совет французами. Они начали рассматривать Марию де Гиз как исполнительницу французских планов, а их молодую королеву Марию Стюарт – как орудие для реализации честолюбивых целей Франции. Женщины – слабые правители, а супругов-иностранцев следует опасаться. Если королева Мария выйдет замуж за дофина, не окажется ли Шотландия окончательно в руках французов? Когда до шотландских представителей дошли слухи о секретных дарственных Франции, которые Мария Стюарт подписала накануне бракосочетания, шотландский национализм разгорелся с новой силой.

Если национальная гордость породила в обществе разногласия, то религиозные споры довели страну до полноценного раскола. К 1559 году в Шотландии