Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

сравнении с роскошным двором Голландии. Графине Ферия, которая провела за границей годы, Испания казалась скучной. «Испания – самая отсталая провинция на лице земли, – жаловалась она, – и будь я проклята, если не соберу половину того, что имею, и не вернусь во Фландрию»[362].

Даже Елизавета признавала, что иногда ей «скучновато». Она тосковала по более веселой обстановке французского двора, по беззаботному общению мальчиков и девочек. Здесь в Испании, писал епископ Лиможский, «визиты… не так в моде, как во Франции». Из-за холодной графини Альба и недружелюбной графини Уренья при дворе королевы постоянно царило напряжение и уныние[363].

«Должна сказать, Мадам, – однажды написала Елизавета матери, – что если бы не любезность моего здесь окружения и не счастье ежедневно видеть моего господина короля, я бы посчитала это место самым безотрадным в мире». Затем, однако, она передумала жаловаться. «Но заверяю вас, Мадам, – бросилась она оправдываться, – у меня такой добрый муж, и я так счастлива, что даже если бы все было в тысячу раз хуже, я все равно не стала бы расстраиваться»[364].

Сетовать было не в правилах Елизаветы. Ее счастье не имело отношения к делу. Елизавета понимала важность ее брака для испано-французского альянса, однако в 14 лет ставки в политических играх, должно быть, воспринимались острее. К тому же, если она хотела порадовать Екатерину, она должна была нравиться Филиппу.

Получалось ли у нее? Никто не мог сказать наверняка. Мадам де Клермон, мадам де Винье и епископ Лиможский надлежащим образом докладывали, что видят признаки истинной любви. Филипп почтителен и заботлив, говорили они. Если Елизавета заболевала, он присылал лучших докторов и каждый день навещал ее. Если она хотела поговорить с ним, он всегда шел навстречу. Если она желала спектаклей и балов, он платил за все. Наконец, он часто посещал ее спальню. На первый взгляд все шло хорошо.

Тем не менее, Екатерина ясно понимала, что Филипп пока не доверяет Елизавете: так или иначе она продолжала задавать вопросы и требовать ответа. «Королева ваша дочь и король ее супруг продолжают пребывать в добром здравии, – писала мадам де Винье в августе 1560 года. – Их взаимопонимание сохраняется, и мне кажется, что королева недавно предприняла отважный шаг поговорить со своим супругом более интимно и открыто о некоторых государственных делах»[365]. Однако Екатерина понимала, что отвага Елизаветы не принесет ничего существенного Франции, если Филипп не начнет к ней прислушиваться.

Итак, Елизавета день за днем терпеливо стояла, пока фрейлины одевали ее в изысканные платья. Она продолжала искать способы оказаться на пути Филиппа в надежде на слово или улыбку. Она ездила на прогулки с принцессой Хуаной и приглашала Филиппа в свою спальню. Французские фрейлины утверждали, что эта тактика работает, но по тону их писем Екатерина, по-видимому, заподозрила, что это лишь догадки и надежды.

Ее подозрения разделяли и другие. Дипломаты обратили внимание, что Филипп, разъезжая по государственным делам, не берет с собой Елизавету. Один венецианец пришел к выводу, что между мужем и женой царит лишь вежливая учтивость, отметив, что Филипп не предоставляет Елизавете никакой власти, даже «в управлении собственным двором». К тому же в другом письме, полном энтузиазма, одна из фрейлин неосторожно проговорилась, что даже в Аранхуэсе Филипп проводит долгие часы с советниками, оставляя Елизавету заниматься собственными делами[366].

По всей вероятности, Екатерина справедливо оценивала реальность: когда наступало время решать государственные проблемы, Филипп удалялся к документам, оставляя Елизавету играть с принцессой Хуаной и другими фрейлинами.

Весь первый год Елизавета оставалась уязвимой. Во многих отношениях она еще росла, причем не только в переносном, но и в самом буквальном смысле этого слова. «После обеда Ее Величество проводит некоторое время в своем кабинете, одевая своих кукол», – писала Екатерине мадам де Клермон. Но она же осенью 1560 года была счастлива сообщить, что Елизавета стала выше ее самой и округлилась так, что «все платья ее гардероба пришлось расставлять на четыре пальца». Волноваться нет оснований, успокаивала она Екатерину: в Испании «не ценятся худощавые женщины». Мало-помалу Елизавета обретала фигуру взрослой женщины; она стала столь пышногрудой, что испанцы изумлялись. «Они нашли это удивительным для ее возраста», – отмечала мадам де Клермон[367].

Возможно, если мадам де Клермон так стремилась сообщать хорошие новости, ей нередко приходилось писать и о плохом, по крайней мере, когда дело касалось здоровья Елизаветы. Несмотря на то, что девушка росла и полнела, она часто болела, причем самым настораживающим образом.

К большой тревоге Екатерины, Елизавета заболела всего через несколько дней после приезда в Испанию. 23 февраля 1559 года королева-мать получила полный отчет от епископа Лиможского. Болезнь Елизаветы застала всех врасплох. Вечером она с удовольствием танцевала со своими фрейлинами, а на следующее утро у нее поднялась температура, и на лбу появились «гнойнички или кровянистые пузырьки». Сразу подумали на оспу – болезнь в лучшем случае уродующую, а в худшем – смертельную. К счастью, вскоре после того, как ей пустили кровь из руки, жар спал, а гнойнички начали исчезать[368].

Скальпель разрезал плоть, и тонкая красная струйка потекла в чашу. Елизавета «переносила процедуру добродетельно и очень смело», – заверял Лимож. Екатерине была ненавистна сама идея кровопускания, но она, находясь за сотни миль, не могла вмешаться. Болезнь оказалась скоротечной и вовсе не внушающей ужас оспой.

В XVI веке господствовала медицинская теория четырех гуморов – жидкостей, текущих в человеческом теле: кровь, мокрота, желтая желчь и черная желчь. Здоровье человека зависело от их баланса. Умеренное преобладание в организме одной из жидкостей определяло темперамент: человек с легким избытком крови становился жизнерадостным «сангвиником», а тот, у кого наблюдался избыток желчи, легко впадал в гнев. Более серьезный дисбаланс гуморов по этой же теории неизбежно становился основой для болезни. Причиной же дисбаланса могло стать почти что угодно, включая изменение обстановки или питания.

Епископ Лиможский считал, что причиной болезни Елизаветы стала перемена климата: «жара этой страны и смена воздуха. Воздух в Испании такой же, как испанское мясо, очень коварный и жгучий, так что немногие иностранцы могут избежать подобных болезней, особенно весной, которая сейчас быстро наступает». Он не сомневался, что Елизавета скоро приспособится к новой стране. А пока сухой воздух Испании сделал ее «излишне полной» – иначе говоря, у нее стало слишком много крови. Когда ближе к концу болезни у Елизаветы пошла носом кровь – естественный процесс очищения, по мнению докторов эпохи Ренессанса, – Лимож счел, что его суждение подтвердилось[369].

Как и предсказывал епископ, Елизавета начала адаптироваться, и все же опасность не миновала. Не прошло и