Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

любовью, с более милосердным сердцем и преданно поддерживает их, более внимательно охраняет их тела и их владения, чем какой-либо другой человек, не важно, насколько близок он по крови». Мать, продолжал он, «должно предпочитать всем остальным»[422]. Какой удачной оказалась аргументация дю Тийе теперь, когда королем стал маленький Карл!

5 декабря, в день смерти Франциска, Екатерина знала, что использует материнскую любовь для утверждения своего права управлять королевством. Она уже набирала сторонников. «Я возьму на себя необходимые обязанности по управлению, – писала она наместнику короля в Бургундии, – следуя добрым советам принцев и вельмож, в которых у нас нет недостатка, слава Богу…» Будьте уверены, говорила она, королевство в безопасности – не вопреки полу Екатерины, а именно потому что Екатерина выполняла свой долг королевы. «Спасибо Господу, Он не оставил Францию без законных и истинных наследников, которым я прихожусь матерью»[423].

В других обстоятельствах ее пол, материнство и флорентийское происхождение могли бы ослабить ее позицию[424]. Екатерина, напротив, сумела превратить их в свою сильную сторону.

Вечером 6 декабря, на следующий день после смерти короля Франциска, вельможи королевства собрались в Орлеане на первое заседание Совета короля Карла IX. По повелению Екатерины присутствовали де Гизы и их соперник Антуан де Бурбон. Умеренный политик Мишель де Лопиталь (вскоре он станет канцлером) тоже занял место среди них. Король Карл сидел во главе стола – строгое напоминание о том, что все присутствующие присягали ему одному. Из главных вельмож королевства отсутствовал только коннетабль Монморанси. Он прибудет в Орлеан на следующий день[425].

Разумно и осторожно ведя переговоры, Екатерина успешно откупилась и от Гизов, и от Антуана де Бурбона. Гизов убедить оказалось сравнительно легко: разочаровавшись в своей жизни при дворе, они ухватились за возможность играть роль в новом правительстве. Зная, что де Гизы располагают легионами преданных последователей, и понимая, что они послужат буфером против влиятельного клана Монморанси и ненадежных Бурбонов, Екатерина включила их в совет нового короля.

Уговорить Антуана де Бурбона оказалось сложнее. Как первый принц крови Антуан заявлял, что регентство положено ему по рождению[426]. Екатерина не желала уступать ни пяди. Она нанесла встречный удар, объявив его изменником, как его брата Конде. «Чтобы доказать свою лояльность», он предложил отступиться от регентства. И оказался в ее ловушке. Екатерина потребовала подтвердить отказ от регентства в письменном виде.

Тем не менее, Екатерина стремилась успокоить эго короля Наварры. В качестве жеста доброй воли она согласилась освободить из тюрьмы Конде. Кроме того, она пообещала сделать Антуана генерал-лейтенантом королевства, поручив ему командование армиями. А самое главное – она также пообещала похлопотать за него перед Филиппом II в отношении утраченных земель в Наварре. (С этого момента Екатерина будет забрасывать Елизавету Валуа тревожными письмами с просьбами о помощи.)

Официально они договорились о том, что Антуан будет играть определенную роль в регентстве. Однако Екатерина ясно дала понять, кто реально встанет во главе королевства[427].

Свечи освещали лица собравшихся в зале совета короля Карла; двери были закрыты, стояла стража. Мишель де Лопиталь изложил вельможам дело Екатерины. Однако его речь была лишь представлением. Сделки уже состоялись. Когда Екатерина вошла в зал заседаний, правительство было в ее руках. Вместе появившись за столом, де Гизы и Бурбоны просто признали власть, которую уже вручили ей.

Она никогда не называла себя регентом. И не просила Парижский парламент предоставить ей этот титул. Екатерина знала, что ей как женщине скромность может сыграть на руку. Немногие взялись бы утверждать, что она стремится к власти для себя, если она никогда не требовала титула. Она лишь трудилась как «правительница королевства» только для сохранения Франции и власти ее сына – бескорыстный поступок любящей матери[428]. Тем не менее с первого дня Карла IX на французском троне Екатерина по сути была регентом.

Когда завершилось первое заседание королевского совета, кардинал Лотарингский взял печать короля Франциска и разломил ее на две части, символизируя окончание правления Франциска. Повернувшись к Екатерине, он вложил ей в руки новую печать короля Карла. Эта королевская печать теперь появится на каждом королевском документе, на каждом эдикте, на каждом патенте.

Кто владел печатью, тот держал ключи от королевства. Теперь печать принадлежала Екатерине.

Впрочем, если Екатерина считала, что передача власти пройдет гладко, когда королевский совет официально одобрит ее кандидатуру, то она ошиблась. Еще несколько месяцев во власти царил беспорядок.

В конце декабря депутаты Генеральных Штатов в Орлеане нехотя одобрили правительство Екатерины[429]. Однако, когда Генеральные Штаты собрались в Париже через три месяца после смерти Франциска, депутаты попытались отменить предыдущее решение. На этот раз в составе преобладали гугеноты и умеренные; они стремились изгнать де Гизов от двора, реорганизовать королевский совет, а роль Екатерины сократить до «опеки над личностью короля и других ее сыновей», то есть фактически до уровня няньки. Регентом они желали поставить Антуана де Бурбона. Перспектива получить протестантского регента породила волнения в рядах нового королевского совета. Герцог де Гиз и его заклятый враг Анн де Монморанси парадоксальным образом объединились, создав объединенный фронт во имя католической веры[430]. Открыто они выступали против нарастающей угрозы протестантства в правительстве, но помимо этого они также пытались подорвать власть Екатерины. Гиз и его приверженцы начали распространять слухи, что Екатерина «меняет веру».

Более чем когда-либо Екатерина нуждалась в поддержке своей дочери. «Мадам моя дочь, ты поняла из предыдущего письма, какую боль они причиняют мне», – писала она Елизавете. В письме измученной Екатерины мысли скачут, почерк отражает ее отчаяние[431]. Хотя Екатерина старалась создать образ холодного спокойствия, она была полностью разбита. Сражаясь с правительством, она не снимала глубочайший траур. Франциск II был ее королем, но также ее сыном, ее первенцем.

«Господь забрал у меня твоего отца, – нацарапала она в другом письме, 7 декабря, всего через два дня после смерти Франциска. – И не удовлетворившись этим, Он забрал твоего брата, которого я любила, как ты знаешь. Он оставил меня с тремя маленькими мальчиками в совершенно разобщенном королевстве. У меня нет ни единого надежного человека, который не имел бы своих тайных планов. Пусть я стану примером для тебя, любовь моя… чтобы ты не забыла вверить себя Господу. Поскольку, когда Ему будет угодно, Он может поставить тебя в такое же положение, в каком оказалась я. А мне лучше умереть, чем видеть тебя в такой ситуации, боюсь, ты не сможешь вынести боль, которую я испытываю. Я держусь только с Божьей помощью».

Убитая горем, страшась за Карла, она