Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

Это больше подходит для Африки, чем для глупых развлечений Кони-Айленда. Сюда едут семьи из Лос-Анджелеса. И здесь они проводят целые дни. Люди купаются, много отдыхают, знакомятся семьями и проводят время вместе. Оттуда мы едем в Пасадену. Маленький городок. Всё в деревьях, кедрах, парках. Прекрасные дворцы красивейших архитектурных стилей. Вы видите богатые турецкие дворцы, итальянские, французские и немецкие дворцы. Гуляем по Буш-парку с его чудесными статуями, статуэтками, большинство из которых изображают немецкую жизнь в средние века. Весь город фантастический — рай на земле. Многие представители мировой буржуазии обосновались здесь в последние годы своей жизни.

Я помню свой первый визит в Голливуд. Я тогда пришёл к братьям Аврааму и Хаиму Шапиро (братьям моего друга Аарона Шапиро), они жили там в небольшом домике. Голливуд тогда представлял собой большой померанцевый лес, который люди начали вырубать тут и там. В то время он был почти полностью пуст. Улиц не было, там и сям были разбросаны дачи, лачуги, дома с апартаментами и домики конюхов рядом с конюшнями. Неподалёку от Шапиро находилась квартира весьма симпатичной семьи Дубновых.

В то время в Голливуде уже существовала студия для записи движущихся изображений. Я не могу вспомнить, кому она принадлежала. Там работали только двое моих русских знакомых — Афанасьев и Смит. Там также была студия. Несколько больших деревенских домов, очень большие конюшни и колоссальные нарисованные картины на картоне рядом с конюшнями. Я встречал артистов на дачах: ковбоев и ковбоек (пастухов и пастушек), индейцев в своих национальных костюмах, они тогда играли главную роль в нашем кинобизнесе и почти восемьдесят процентов картин были из жизни ковбоев и индейцев. Во дворе я видел много лошадей. Артисты наслаждались их бегом и охотой.

А на огороженном поле паслись другие артисты: коровы, козы, буйволы, овцы. Конечно, были и собаки, кошки, птицы.

Никто не обращал внимания на студию. В течение сезона большинство отдыхающих были заняты в апельсиновых рощах: собирали, рвали, сортировали и экспортировали апельсины.

Всё население, как еврейское, так и нееврейское, составляло около шестидесяти процентов «не путешествовавших», людей, приехавших из других штатов Америки, в основном из-за хорошего и гостеприимного климата. Многие приехали, чтобы вылечиться от болезней. Большой процент населения жил целиком за счёт собственного капитала: пенсионеры или капиталисты.

Евреи Лос-Анджелеса не верили мне, когда на вопрос, приехал ли я в Лос-Анджелес, чтобы вылечиться от болезни, я отвечал, что совершенно здоров. Они скептически относились к моему ответу. Положение наших евреев в то время было тяжёлым. Им пришлось адаптироваться к новой жизни, совершенно другой, чем в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго. Промышленность здесь практически не была развита. Они не могли пойти работать в магазины, на заводы, потому что здесь их почти не было, а те немногие рабочие места, которые существовали, были заняты теми, кто приехал раньше. Они стали лавочниками, разносчиками и стали занимать места в основном производстве калифорнийских фруктов и овощей. Другие, такие как лавочники, фермеры, плотники, были одновременно рабочими и работодателями. Они работали по заказам. Главный еврейский квартал располагался вокруг Темпл-стрит, где уже были еврейские рестораны, еврейские магазины, еврейские учреждения и даже еврейский книжный магазин. Район Бойл-Хайтс был первым, который был застроен, и там начали селиться лучшие элементы еврейского населения.

Немецкие евреи стояли на гораздо более высоком уровне экономической жизни. Они уже владели собственными банками, были управляющими крупными предприятиями, владели несколькими магазинами, занимали крупные и хорошо оплачиваемые должности, и к их чести надо добавить, что они были более тесно связаны с нами, восточными евреями, чем где-либо ещё в Америке. Но они никогда не были слишком близки к нам. Они были богатыми, а мы бедными, и в лучшем случае они держались от нас на определённом расстоянии. Они организовали и содержали больницы и благотворительные организации, и в трудные времена мы могли обратиться к ним и к их помощи. Так я узнал об отделении рабочего кружка, социалистической группе, группе анархистов, паре профсоюзов. Всё это — дело рук наших новоприбывших евреев.

Сюда приезжали более интеллигентные работники, люди, стоявшие в культурном отношении на более высоком уровне, и интеллигенция, достаточно отдавшая себя различным еврейским организациям, которые ещё создавались или были основаны позже. Столько интеллигентных евреев я ещё не видел ни в одном городе Америки. Я встретил там множество интересных еврейских типов, которых не могу забыть до сих пор.

И сейчас, когда я пишу эти строки, спустя тридцать семь лет после моего приезда в Лос-Анджелес, я вижу перед глазами галерею прекрасных типов еврейской лос-анджелесской интеллигенции: Дж. Ш. Наумов, юноша-учёный с пламенной головой. Крупнейший знаток еврейских знаний и хорошо знакомый с современной светской литературой. Теперь он блестящий журналист. Лучший автор местного еврейского еженедельника «Калифорнийский голос» и автор различных еврейских периодических изданий. Действительно, благодаря его и отчасти моим усилиям доктор Вортсман[242] приехал затем в Сан-Франциско и основал там «Калифорнийский голос», который затем был переведён в Лос-Анджелес. Всю свою жизнь он был преданным членом партии «Поалей Цион» и в этом духе вёл свою агитацию и пропаганду.

Гарри Корнблюм, высокообразованная и благородная личность, с глубокой сердечной любовью к еврейской литературе, культуре, и его жена Лина, откликавшаяся широкой душой на всё прекрасное и благородное.

Вот Фразин, который читал хорошие лекции по скандинавской, американской и английской литературе.

Я часто вижу образ Якоба Айбеля, влюбленного в идишский театр, музыку и литературу. Он часто играет, декламирует и очень красиво и душевно поёт. Разъезжает в машине, собирающей бельё для прачечной, и мечтает собрать труппу и заняться еврейским театром. А вот мой старый друг Дэвид Гисне пишет красивые арабские сказки, читает лекции по пьесам Ибсена и проповедует через них свой анархический идеал. Он долгое время был матросом и рассказывает чудесные истории с Востока. А вот мечтатель Хаим Шапиро, мой коллега по партии — социалист-территориалист. Он отличается своим ораторским талантом, и когда мы хотим произвести впечатление на аудиторию, мы назначим его основным докладчиком. И теперь я ещё вспоминаю одного из самых приятных людей нашего круга — покойного Йозефа Хюрша, земляка Борохова[243], предшественника его великого сына. Это был человек большого ума, широкой руки и доброй души. (Годы спустя я встретил его в Маньчжурии, и мы вместе основали там отделение «Поалей Цион»). А вот фотография большого Пита — Переца Коэна. Не было ни одного учреждения, которое не обращалось бы к нему за помощью, будь то мексиканцы, американцы, евреи или русские. Он всегда предоставлял помощь только