Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

были рабочими. Положение рабочих-туберкулёзников было ужасным. Каким-то образом они собирали деньги на поездку — может быть, на несколько долларов больше на первое время, и вскоре у них не было возможности жить, лечиться, и они были вынуждены обращаться к социальному обеспечению, причём помощь они получали не всегда и часто даже голодали. И их было много. Врач, специалист по заболеваниям лёгких, однажды рассказал мне, что около сорока процентов населения Лос-Анджелеса страдает заболеваниями лёгких. В то время у больных часто бывало кровотечение, и не было денег ни на врача, ни даже на еду для больного. Этот вопрос особенно интересовал членов рабочего кружка, которые чувствовали бремя помощи своим братьям рабочим, и они решили построить санаторий. Началась лихорадочная работа в этом направлении. И работа увенчалась успехом. Они купили участок земли в тридцати милях от Лос-Анджелеса, недалеко от городка Монровия в Дуарте, с несколькими заброшенными домами. Оба дома не имели ни окон, ни дверей. Зато здесь было много земли — заброшенной земли. Судя по остальным признакам, здесь когда-то была апельсиновая ферма. И именно здесь должен был быть построен санаторий. Спустя некоторое время мой друг Аарон Шапиро встретил меня на улице и спросил, хочу ли я стать директором санатория. Я сразу согласился и поехал через несколько дней. Мне очень понравился этот район. Город Монровия — тропический рай, окружённый апельсиновыми деревьями, зелёными круглый год. Дорога из Монровии в Дуарте проходит по оранжевым кедрам. Где бы вы ни шли и не стояли, кругом чудо. Местность полностью залита сияющей красотой калифорнийского солнца. Вокруг зелено — сад Божий.

Я подъехал к санаторию, и моё настроение резко ухудшилось. Там уже находилось шесть больных, которых пришлось госпитализировать сюда, несмотря на то, что «санаторий» находился в столь плачевном состоянии. Врача на месте не было, единственным врачом в санатории был доктор Блес, который приходил сюда каждую субботу, раз в неделю. Не было даже медсестры. Весь персонал состоял из поварихи, госпожи Беркович, румынской еврейки, а теперь и меня. У нас не было никаких медикаментов, ни лекарств, ни даже термометров. Больные лежали на койках в антисанитарных условиях, у них не было даже шкафчиков.

Первые несколько дней я был в отчаянии, просто не знал, с чего начать. По всем вопросам мне пришлось обращаться к руководителю всей деятельности санатория в Лос-Анджелесе — Бернарду Коэну. Что меня особенно потрясло, так это ответственность перед пациентами. Что делать, если кому-то плохо? Что делать, если появилось кровотечение? Сначала я связался с Министерством здравоохранения правительства США, чтобы прислали мне литературу о том, как лечить больных туберкулёзом. Ещё я сразу узнал, что недалеко от нас есть хороший, хорошо оборудованный санаторий со множеством врачей. Мне также рассказали, что главным врачом санатория является доктор Джонсон. Я решил с ним встретиться. Позвонил ему, и мы договорились о времени встречи. Я приехал к нему в оговорённое время. Я рассказал ему о нашем так называемом санатории. Он был очень заинтересован и пообещал мне прийти завтра. Он также отметил, что поможет нам всем, чем сможет, но не хочет, чтобы ему платили. В целом он произвёл на меня редкое хорошее впечатление. Он действительно не стал долго ждать и пришёл на следующее утро, осмотрел всех пациентов, объяснил мне, что нужно каждому, и вошёл вместе со мной в мою комнату. Там он меня отругал. Почему мы привозим сюда больных и не имеем для них самого необходимого. Однако он заверил меня, что будет приходить сюда часто и приносить все, что нам так отчаянно нужно.

На следующий день он снова приехал на своей большой машине и действительно привёз термометры, аптечки и лекарства для всех тех, кого он осмотрел, а также оставил мне различные медикаменты в коробках, пакетах и бутылочках и показал, когда и как их использовать. Через несколько дней с нами случилась очень большая беда — наш санаторий затопило. Воды нашей реки вышли из берегов и затопили всю территорию, даже двор, и дошли до матрасов на кроватях наших больных. Нам пришлось переместить пациентов в большой дом, за исключением одного, по-видимому, Розенберга, которого врач запретил мне перемещать. Поезда перестали ходить, и мы не смогли получать продовольствие из Лос-Анджелеса. В большом отчаянии я позвонил по этому поводу в наш офис в Лос-Анджелесе. Мне объясняли, что обеспечить больных питанием невозможно. Я позвонил доброму доктору Джонсону, и он обещал мне предоставить всё необходимое при первой же возможности. Тем временем мы голодали. Утром мы съели все, что было, а в обед нам нечего было готовить и нечего давать пациентам, а больные просили еды. Я объяснил им ситуацию, но они не захотели меня слушать, и в итоге произошёл скандал.

Я был в отчаянии и чувствовал себя очень виноватым перед пациентами. Я пытался пойти за покупками, залезая глубоко в воду, пока вода не оказалась на уровне моих ног. А потом стало ещё глубже, и мне пришлось идти больше мили по затопленной пустынной местности. Я испугался и в отчаянии повернул назад к большому дому. Мне жаль больных, они умирают — я не могу им помочь. Я снова позвонил в офис, рассказал им о скандале, но мне ответили, что ничем не могут мне помочь в данной ситуации. А толпа больных тем временем самым решительным образом протестует против всего. Я оказался в очень плохой ситуации. Лишь с наступлением вечерней темноты я заметил приближающуюся к нам машину, ехавшую глубоко в воде. Ещё до того, как она въехала в наш двор, я сказал, что это машина доктора Джонсона. Ещё я узнал большую вмятину на крыше машины. Мою радость тогда трудно описать. Мы с поварихой выбежали ему навстречу и от всей души благодарили его. Мы приветствовали Мессию, нашего Спасителя. Пациенты также были очень рады. Он вышел из машины, и мы помогли ему снять посылку с хлебом, яйцами, маслом, сыром, мясом, овощами, фруктами и другими продуктами. Затем он вошёл, чтобы осмотреть пациентов, влез глубоко в воду, чтобы осмотреть Розенберга, которого мы оставили в его койке. Я присоединился к нему, и он похвалил меня за то, что я не перевёл Розенберга с его места. Повариха пошла на кухню, чтобы приготовить ужин для пациентов, а доктор зашёл вместе со мной в мою комнату. Когда я рассказал ему о бунте больных и ещё раз поблагодарил его за поистине мужественный поступок, он ответил несколькими словами из своей личной жизни. Восемь лет назад его жена