«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

вечерня с выносом Плащаницы. Во всех православных храмах в районе трёх-четырёх часов дня происходит это обрядовое действие, которое символическим образом подводит итог земного пути Христа.

Таким образом, своим звонком именно в Великую пятницу и именно в районе трёх-четырёх часов Сталин фактически тем же языком, что и язык «древних» глав, сказал писателю, что отрывок из романа он получил, прочитал и понял основную идею, которую автор закладывает в своё произведение. Больше того, по тому, что Булгаков услышал от Сталина в том телефонном разговоре, Михаилу Афанасьевичу стало ясно, что делает он крайне важное и нужное дело. А так как Сталин в телефонном разговоре не говорил об этом прямо, а через дату и время звонка зашифровал свой ответ тем же шифром, что и Булгаков, то это значит: открыто обсуждать поднятые писателем темы ещё рано – не надо спешить. Однако в том телефонном разговоре Сталин сам предложил писателю встретиться и переговорить.

Существуют два не противоречащих друг другу варианта разговора Михаила Булгакова с вождём. Автором одного варианта является вторая жена Михаила Афанасьевича, Любовь Евгеньевна (тогда ещё Булгакова), второго – Елена Сергеевна (на момент разговора Булгакова со Сталиным пока ещё Шиловская).

Вот что рассказала Любовь Евгеньевна о том телефонном разговоре в книге «О, мёд воспоминаний»:

«Однажды, совершенно неожиданно, раздался телефонный звонок. Звонил из Центрального Комитета партии секретарь Сталина Товстуха. К телефону подошла я и позвала Михаила Афанасьевича, а сама занялась домашними делами. Михаил Афанасьевич взял трубку и вскоре так громко и нервно крикнул: «Любаша!», что я опрометью бросилась к телефону (у нас были отводные от аппарата наушники).

На проводе был Сталин. Он говорил глуховатым голосом, с явным грузинским акцентом и себя называл в третьем лице. «Сталин получил. Сталин прочёл…» он предложил Булгакову:

– Может быть, вы хотите уехать за границу?..

Но Михаил Афанасьевич предпочёл остаться в Союзе».

Воспоминания Елены Сергеевны дополняют рассказ Любови Евгеньевны некоторыми подробностями.

«18-го апреля часов в 6–7 вечера он прибежал в нашу квартиру (с Шиловским) на Большом Ржевском и рассказал следующее. Он лёг после обеда, как всегда, спать, но тут же раздался телефонный звонок и Люба его позвала, сказав, что из ЦК спрашивают. М.А. не поверил, решил, что розыгрыш (тогда это проделывалось), и взъерошенный, раздражённый взял трубку и услышал:

– Михаил Афанасьевич Булгаков?

– Да, да.

– Сейчас с вами товарищ Сталин будет говорить.

– Что? Сталин? Сталин?

И тут же услышал голос с явным грузинским акцентом:

– Да, с вами Сталин говорит. Здравствуйте, товарищ Булгаков (или Михаил Афанасьевич – не помню точно).

– Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.

– Мы ваше письмо получили. Читали с товарищами. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь… А может быть, правда, вас пустить за границу? Что – мы вам очень надоели?

М.А. сказал, что он настолько не ожидал подобного вопроса (да он и звонка вообще не ожидал), что растерялся и не сразу ответил:

– Я очень много думал в последнее время – может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может.

– Вы правы. Я тоже так думаю. Вы где хотите работать? В Художественном театре?

– Да, я хотел бы. Но я говорил об этом, и мне отказали.

– А вы подайте заявление туда. Мне кажется, что они согласятся. Нам бы нужно встретиться, поговорить с вами…

– Да, да! Иосиф Виссарионович, мне очень нужно с вами поговорить.

– Да, нужно найти время и встретиться обязательно. А теперь желаю вам всего хорошего.

Но встречи не было. И всю жизнь М.А. задавал мне один и тот же вопрос: почему Сталин раздумал?»

Со звонка Сталина заканчивается полоса неудач Михаила Афанасьевича и начинается медленное возвращение в уже привычную для Булгакова жизнь. 10 мая 1930 года его примут во МХАТ ассистентом режиссёра, и в том же месяце он начнёт работать над инсценировкой поэмы Н.В. Гоголя «Мёртвые души». Запрет с показа его пьес снимут ещё не скоро, и только в октябре 1930 года Главрепертком разрешит постановку «Мольера». Другие театры будут заключать с драматургом Булгаковым договоры на постановку его пьес, а потом, не разъясняя причин, неожиданно от них отказываться. Но всё это давно знакомо писателю и драматургу. Главное, что он остался в России, где у него есть работа в театре, что он может продолжить работу над романом. Важно ещё и то, что рядом с ним Елена Сергеевна.

Правда, денег Михаилу Афанасьевичу, которые он теперь получает от работы в Художественном театре, катастрофически не хватает. Даже в ТРАМе он получает существенно больше, чем во МХАТе, но от сотрудничества с Театром рабочей молодёжи он вскоре вынужден будет отказаться. Однако Булгаков не спешит ставить последнюю точку в тексте романа и, наблюдая за происходящим, добавляет в роман новые эпизоды и переосмысливает уже написанные.

Мысль уехать навсегда из России писателя больше не посещает. Но всё сильнее проявляется желание съездить за границу, чтобы пройти по тем парижским улицам, по которым ходил Мольер; посмотреть на Рим с тех мест, откуда Великим городом любовался Гоголь. А главное, писателю необходимо убедиться, что он такой же гражданин своей страны, как отправляющиеся в зарубежные гастрольные поездки актёры и режиссёры МХАТа, как знакомые ему писатели и драматурги, которые вместе с жёнами выезжают за границу, чтобы отдохнуть и набраться впечатлений.

Однако его просьба к Сталину отправить его на два месяца за границу, с которой он обратился к генеральному секретарю в конце мая 1931 года, в очередной раз остаётся без ответа. Булгаков мучается, не понимает, почему не состоялась обещанная ему встреча и беседа со Сталиным, и в августе 1931 года в письме Вересаеву он пишет:

«Есть у меня мучительное несчастье. Это то, что не состоялся мой разговор с генсекром. Это ужас и чёрный гроб. Я исступлённо хочу видеть хоть на краткий срок иные страны. Я встаю с этой мыслью и с ней засыпаю.

Год я ломал голову, стараясь сообразить, что случилось? Ведь произнёс же он фразу: «Быть может, вам действительно нужно уехать за границу?..»

Он произнёс её! Что произошло? Ведь он хотел принять меня?..

…Прошёл год с лишним. Писать вновь письмо, уж конечно, было нельзя. И тем не менее этой весной и написал, и отправил. Составить его было мучительно трудно. В отношении генсекру возможно только одно – правда, и серьёзная. …Правда эта лучше всего могла бы быть выражена телеграфно:

«Погибаю в нервном переутомлении. Смените мои впечатления на три месяца. Вернусь!»

И всё. Ответ мог быть телеграфный же: «Отправить завтра».

…Ответа не было. Сейчас чувство мрачное. Один человек утешал: «Не дошло». Не может быть. Другой, ум практичный, без потоков и фантазий, подверг письмо экспертизе. И совершенно остался недоволен.

«Кто поверит, что ты настолько болен, что тебя должна сопровождать жена? Кто поверит, что ты вернёшься? Кто поверит?»

И