«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

здесь будет шифровать особо надёжный товарищ, коммунист (может быть, лучше при ЦЕКА), а там должен шифровать и расшифровывать лично посол (или «агент») сам, не имея права давать секретарям или шифровальщикам. Это обязательно (для особо важных сообщений, 1–2 раза в месяц по 2–3 строки, не больше)». Меры были приняты только 28 января 1921 года, когда заведующим Специального шифровального отделения при ВЧК был назначен Глеб Бокий.

Разбираясь с тонкостями этого задания, Бокий предложил временно прервать радиосообщения с советскими дипмиссиями и перейти к более медленной, но надёжной курьерской почте. (На Западе тут же началась охота на советских дипкурьеров. – А.Р.) Однако в то же время за разумный срок Бокий брался со своим подразделением создать надёжный шифровальный код для советских учреждений. Благодаря ему возникла методика шифрования государственной переписки, которая стала называться «Русским кодом». Система объединяла 54 шифра различных советских учреждений. Её создание заняло три года. Основная заслуга в появлении «Русского кода» принадлежала Григорию Крамфусу (1893–1938). Поступивший в спецотдел лишь в начале 1923 года, он в течение нескольких месяцев «расколол» ряд вражеских шифровок, присланных по линии разведки, написал учебник по криптографии, а вскоре по поручению Бокия разработал и сам «Русский код», который позволял оперативно и безопасно отправлять правительственные и служебные телеграммы.

А вот что вспоминал советский перебежчик Георгий Агабеков: «Шифровальщики всех учреждений подчинялись непосредственно специальному отделу. Работу по расшифровке иностранных шифров спецотдел выполнял прекрасно и еженедельно составлял сводку расшифрованных телеграмм для рассылки начальникам отделов ГПУ и членам ЦК».

Но было бы неправильно думать, что служба Бокия была только криптографической. Отдел являлся самой секретной из структур при ОГПУ. «Он подчинялся непосредственно Центральному Комитету партии», – подчёркивал Георгий Агабеков. Но перебежчик не раскрыл значение этого «при», а оно было весомым.

Специальный отдел был инструментом так называемого Секретно-оперативного отдела ЦК РКП(б), который затем переименовался в Секретный отдел, Особый отдел, а после смерти Сталина получил название «Общий отдел ЦК КПСС». Тут готовились материалы к заседаниям Политбюро для максимально узкого круга партийных вождей, сосредотачивались наиболее секретные документы, связанные как с решениями непростых вопросов, так и с оперативной работой советских спецслужб, с моральным обликом элиты и всякого рода странными, но интересными темами.

Отдел Бокия ведал и допуском лиц к документам и информации разной секретности – и сам эти уровни устанавливал. Такая работа требовала проверки всех, кто получал возможность пользоваться тайной информацией, а это стало причиной сбора различных досье и установочных материалов, что стекалась в спецотдел».

Пилата в булгаковском романе приводит в восхищение начальник его тайной стражи Афраний, который прекрасно информирован чуть ли не о каждом жителе Ершалаима. Судя по тому, что Олег Шишкин рассказал о Спецотделе при ОГПУ и о его руководителе, Глеб Бокий так же, как Афраний, был информирован о том, что происходит в высших слоях советского общества. Поэтому за образом Афрания из «древних глав» достаточно ясно просматривается Глеб Бокий из реальной московской жизни. Но в романе Булгакова переход от реальных событий к событиям «древних» глав осуществляется через «московские» главы романа, и это наводит на мысль, что прототипом Воланда во второй части романа является начальник Спецотдела ОГПУ Глеб Иванович Бокий.

Интересны замечания Афрания, который на беспокоящий Пилата вопрос, не подумает ли кто, что женщина заманила Иуду в ловушку, своим ответом успокаивает прокуратора:

«– Действительно загадочно! В праздничный вечер верующий уходит неизвестно зачем за город, покинув пасхальную трапезу, и там погибает. Кто и чем мог его выманить? Не сделала ли это женщина? – вдруг вдохновенно спросил прокуратор.

Афраний отвечал спокойно и веско:

– Ни в коем случае, прокуратор. Эта возможность совершенно исключена. Надлежит рассуждать логически. Кто был заинтересован в гибели Иуды? Какие-то бродячие фантазёры, какой-то кружок, в котором прежде всего не было никаких женщин. Чтобы жениться, прокуратор, требуются деньги, чтобы произвести на свет человека, нужны они же, но чтобы зарезать человека при помощи женщины, нужны очень большие деньги, и ни у каких бродяг их нету. Женщины не было в этом деле, прокуратор».

Судя по пояснениям, которые Афраний даёт Пилату, Низа получила очень большие деньги за участие в убийстве Иуды. И здесь невольно вспоминаются слова Дзиры Тубельской, которая считала, что только женщины, сотрудничающие с ОГПУ, могли позволить себе жить так, так жила её свекровь. Слова Афрания, что участие женщины в убийстве Иуды совершенно исключено, дают основания предполагать, что участие женщины, которая была выбрана Глебом Бокием для осуществления задуманной Спецотделом операции, было настолько законспирировано, что никому даже в голову не могло прийти в чём-то заподозрить эту женщину. Другое объяснение, почему Михаил Булгаков включил вопрос Пилата о женщине в диалог между прокуратором и начальником тайной стражи, трудно найти.

Полковник Хауз был очень влиятельным лицом при президенте Вудро Вильсоне в те годы, когда молодой Буллит начинал свою карьеру в Госдепартаменте. Именно Хауз устроил Буллита в Госдепартамент и организовал его поездку в Москву, где молодому дипломату предстояло встретиться с Лениным для выяснения планов советского руководства по выходу из войны. Кабинеты молодого сотрудника Госдепа Буллита и помощника морского министра Рузвельта находились совсем рядом, поэтому и тот и другой если и не были знакомы, то по меньшей мере не раз видели друг друга. В начале 1932 года, когда формировалась команда кандидата в президенты США, при посредничестве постаревшего, но по-прежнему искушённого в вашингтонских интригах полковника Хауза состоялось знакомство Буллита и Рузвельта.

Советская сторона, которая внимательно следила за тем, кого набирает в свою команду кандидат в президенты, сделала вывод, что, раз такой человек, как Буллит, который в политических кругах известен только тем, что симпатизирует СССР и который из-за провала своей миссии в Россию ушёл из Госдепартамента, теперь вошёл в команду Рузвельта, то именно его следует рассматривать как возможного посла США в Советской России.

Но такого человека, который за годы своей отставки перезнакомился чуть ли не со всей творческой интеллигенцией Европы – писателями, художниками, театральными деятелями и даже ведущими психоаналитиками, такого человека пьесами про Любовь Яровую или про какой-то там бронепоезд не удивишь. Он их и смотреть не будет. Поэтому тут же даётся распоряжение в Художественный театр в срочном порядке восстановить спектакль «Дни Турбиных».

Так что Михаил Афанасьевич был прав, когда, рассказывая в письме Павлу Попову о причинах восстановления на сцене его пьесы, писал:

«В половине января 1932 года, в силу причин, которые мне неизвестны и в рассмотрение коих я входить не могу, Правительство СССР отдало по МХТ замечательное распоряжение пьесу «Дни Турбиных» восстановить. Для автора этой пьесы это значит, что ему – автору возвращена часть его жизни. Вот и всё».

Консультации по поводу установления дипломатических отношений между СССР и США проходили весной–летом 1932 года.