Вертикальный край света - Симон Парко

это я и без тебя знаю. Представь себе, я первой видела эту вашу лавину, перебиралась через ее сугробы дважды, в самый разгар метели, без всякого снаряжения. Я не это имела в виду, спрошу по-другому: ты действительно думаешь, что Гаспар собрал вас в такой буран, чтобы чинить провода?

— Понятия не имею, Флора, нам он именно так и сказал… Добавил, что нужно вернуть свет отцу Саломону, иначе старик ослепнет!

— Ну же, Соляль! Никто не вызывает связку посреди зимы в подобную метель ради электрических столбов!

Соляль вопросительно взглянул на нее, Флора продолжила:

— Пораскинь мозгами: вы как собрались укреплять столбы?

— Э-э-э… В снегу. В сугробе от лавины.

— А что происходит со снегом по весне?

— Ну… он тает.

— В яблочко! То есть вы морозитесь зимой, чтобы установить столбы в сугробе, который растает с появлением солнца, и все это ради того, чтобы старый хрыч на том краю долины мог несколько месяцев пользоваться светом. Пусть он и священник, но это бред. Гаспар лжет, эта история со столбами — только повод. Что-то другое побудило его отправиться к отцу Саломону. Старик, кстати, просил меня передать, что есть еще кое-что… Нет, я не должна вам говорить.

— Флора, о чем ты? Скажи.

— Да я сама не понимаю. Ты лучше меня знаешь Гаспара. Это как-то связано с Великой, с его десятью годами попыток, и раз уж он вас потащил туда посреди зимы, то точно ищет собственную выгоду. — Флора умолкла, трижды покрутилась и подмигнула: — Ну все, хватит, меня работа ждет. Не забудь: сегодня вечером, второй этаж, вторая дверь слева.

— А что там? Что на втором этаже?

— «Что»? Какой же ты милаха, ну прямо ангел. Приходи — и увидишь, дорогой! — Она прыснула от смеха, отпустила его руку и исчезла за барной стойкой. Соляль стоял столбом среди пляшущих. Хмель ударил ему в голову. Как здорово танцевать с Флорой, быть здесь, где тепло, сухо и подают рагу с вином, как прекрасно жить в окружении близких друзей, с которыми можно поделиться и горем, и радостью, как замечательно стремиться к краю мира, чтобы принести туда немного света. Теперь же нужно продолжать пляску, раствориться в собственном теле, чувствовать почву под ногами, кричать, визжать, жить и любить, позволить музыке наполнить себя, а звукам — взбудоражить кровь. Кричать, визжать, жить и любить. Справа Вик расплылся в широкой улыбке и икал с каждым движением в танце. Изе пыталась его приподнять, распевая песни о небе, снеге, людях в долине и травяных настойках. Остальные задорно смеялись, а собаки вертелись у них под ногами. Гаспар отдалился от товарищей. Закрыв глаза, он стоял посреди собравшихся и трясся от радости. Он вытянул ладони вперед и погрузился в некий транс, который, казалось, придавал ему больше сил, чем тело может вместить. Ноги, грудь, руки, шея, голова, кончики волос — он весь качался на какой-то невидимой волне, образовавшейся посреди корчмы. «Вот это настоящий танцор, — подумал Соляль, — способный разбудить дремлющую в нас силу, воззвать к духу, прячущемуся где-то глубоко в клетках, он пишет своим телом поэму плоти на поверхности мира».

«Как ему удается? Где он черпает эту энергию, эту радость?» — спрашивал себя Соляль. Неужели это связано с происшествием, о котором Гаспар рассказал ему одним летним днем несколько лет назад?

Пока они зашнуровывались на лугу над домом, Гаспар поведал Солялю о драме, которая с ним приключилась в молодости во время опасного восхождения в компании одного друга. Пока Гаспар лез, по своему обыкновению, первым, он заметил, как от скалы откололся большой камень вроде того, что рассек Вику щеку. Он упал и разбил шлем приятеля Гаспара. Случилось совсем не как с Буйволом: мозг тут же брызнул из черепа, а тело закружилось, запарило в воздухе, словно безвольная кукла, пока не приземлилось в бергшрунде — в двадцати тысячах лье подо льдом. Позже искали труп, но тщетно и в итоге сдались. Пытаясь хоть как-то их утешить, кто-то из деревенских старожилов сказал: «Однажды, через пятьдесят, сто, может быть, двести лет ледник отдаст твоего друга, правда, мы покинем эту землю задолго до того — я, ты и твои дети».

Это был единственный раз, когда Соляль заметил тень отчаяния на лице Гаспара. Тот возмутился от простодушного замечания:

— И что теперь? Думаешь — вы все думаете, — будто мы бессмертны, что жизнь так и будет продолжаться, пока мы пожевываем травинки, глядя на закат и слушая пение сверчков, до конца времен? А вот и нет. Однажды тебе в башку тоже угодит камень, тебе или твоему другу, а тело окажется на дне морском, в то время как ты сам доберешься до другого берега — того самого, который отделяет нашу жизнь от смерти лишь завесой легкого газа. Я жив, я мертв, я жив, я мертв! Видишь, это очень просто, и именно так все и происходит. Нам недолго осталось, Соляль. Наши жизни — лишь мгновения, смехотворные мыльные пузыри, которые быстро появляются и так же быстро исчезают! Хоп! Жив — мертв, жив — мертв! А после, как только твое имя сотрется с надгробного камня, ты будешь шептать путешественникам: ты расскажешь им о сожалениях, что у тебя больше нет носа, чтобы вдохнуть аромат рагу, ушей, чтобы слушать трескотню кузнечиков летом, рук, чтобы схватить Флору за бедра. Именно этого вы и хотите, вы, беззаботные, — прожить эту жизнь, словно тени?

Успокоившись, Гаспар объяснил:

— Видишь ли, обойдя стороной, смерть все равно разрушает тебя изнутри. Она косит все на своем пути: радость, планы, надежды, желания. В каком-то смысле она и тебя убивает. Убивает, хотя не ты покойник. Стоит только ускользнуть прямо из-под носа Старухи, стоит только принять ее поцелуй — то есть смириться с ее присутствием в нашей жизни, — стоит только опуститься на самое дно собственного отчаяния, в которое она тебя погружает, лишь в тот момент ты перерождаешься и дышишь полной грудью. Никак иначе! Тогда совсем другая жизнь! Воскрешение! Поверь, после того как она прошла совсем рядом, наступает вторая жизнь. С того падения я ребенок, младенец и наслаждаюсь каждым мгновением той первозданной радости: все в новинку, все вокруг — счастье. А почему? Послушай сверчков, прочувствуй тишину этой ночи, взгляни на тот красноватый валун цвета песков Сахары, разве не замечательно, разве не по-сказочному трагично? Мне вот от потрескивания сверчков хочется выть, потому что я ощущаю тяжесть собственного гроба на плечах и знаю: вчера я их еще не слышал, а завтра —