Трудные дороги космоса - Владимир Александрович Шаталов

откормить. Затопила печь. На столе появился горшочек с кашей из молотой пшеницы, печеная картошка в мундире, молоко. А когда я все это съел, мама поставила на стол еще и винегрет на постном масле. Сейчас трудно поверить, что в один прием я смог поглотить такую гору продуктов.

Быстро пролетело время каникул, и приближалась пора возвращения в школу. Мама начала уговаривать меня: «Чего ты будешь там мучиться, мерзнуть, оставайся дома, не пропадет твоя авиация».

Как это просто — убедить человека сменить жизнь, полную трудностей, тревог и лишений, на более легкую! Слушаешь советы родных и близких и сам себя начинаешь уговаривать, убеждать, оправдывать. И ведь всегда находишь веские аргументы. Ну в самом деле, почему я должен возвращаться в школу? Останусь с мамой в Петропавловске. Буду учиться в обычной школе или пойду работать на оборонный завод. Мама же говорит, что рабочие руки здесь тоже нужны. И маме помощник нужен. А учиться на летчика всегда успею… Ну потеряю год или два — какая разница? А здесь сытно, тепло…

И все же я решительно отказался от теплого местечка возле мамы и вернулся в школу. Оставаться дома я считал предательством. Это значило спасовать перед трудностями, струсить, расстаться с мечтой об авиации.

И вот я снова в школе. Снова занятия в классах и работа на шахте. Снова дальние походы за углем, и снова под утро замерзшая вода в умывальниках. Но девятый класс закончил успешно. А летом пришел приказ о реэвакуации нашей школы на запад. Но не в Воронеж, где она размещалась до войны, а в Липецк. Воронеж был так сильно разрушен, что для нашей школы там и места подходящего не нашлось.

Коллектив школы к этому времени стабилизировался. Остались самые крепкие ребята.

Почти в самом конце 1944 года я получил известие о тяжелом ранении отца. Его друзья писали, что ранен он был в обе ноги, потерял много крови и в тяжелом состоянии отправлен самолетом в Ленинград, где его должны оперировать.

Я очень любил отца и это несчастье тяжело переживал. Пошел к начальнику школы — Василию Захаровичу Акимову, человеку доброму и отзывчивому. Он дал мне разрешение на поездку в Ленинград.

Обегал весь Липецк и на все деньги, что прислал мне отец незадолго до ранения, накупил ему яблок. Говорили, что яблоки очень полезны раненым, а в Ленинграде где их достать?

После госпиталя отец успел вернуться на фронт, в свою часть. Его наградили еще одним орденом. А до этого за строительство «Дороги жизни» в осажденный Ленинград ему было присвоено звание Героя Социалистического Труда. Окончил войну он в Восточной Пруссии. Потом долго еще оставался на военной службе, ремонтировал разрушенные железные дороги, строил новые. Работал под Таганрогом, прокладывал линию электрифицированной дороги в Баку, на Апшеронском полуострове. Ушел на пенсию только в середине шестидесятых годов.

…Летом 1945 года, через полтора месяца после победного окончания войны, нам вручили аттестаты о среднем специальном образовании. Потом состоялась медицинская комиссия, которая признала годными к летной службе всего двадцать пять наших выпускников. Среди них был и я.

Получили мы направление в одну из школ первоначального обучения летчиков, или попросту «первоначалку». Оттуда нас направили в Качинское училище, которое во время войны было эвакуировано на восток. Это училище готовило летчиков-истребителей.

По всему было видно, что моя заветная мечта скоро сбудется. Но она начала гаснуть, едва мы прибыли в училище, где оказались лишними. Здесь после окончания войны скопилось много курсантов — менялись сроки и объем обучения, осуществлялся переход на программы мирного времени.

Что же нам было делать? Соблазнившись возможностью перевода в техническое училище, где перспективы рисовались более определенно, из Качинского училища уехало много моих друзей. Они закончили свои училища и раньше меня стали офицерами. Но… не летчиками.

А я по-прежнему очень хотел быть не просто летчиком, а истребителем, как Чкалов. Решил ждать, чего бы мне это ни стоило. И дождался. В училище был создан «теоретический батальон», в который зачислили всех «спецов» — выпускников авиационных школ.

Ну что же, подумал я, «теоретический» так «теоретический». Снова появилась надежда, что когда-нибудь и я полечу. Настроение заметно поднялось.

Потянулись ставшие уже привычными школьные занятия. По существу, мы повторяли материал, пройденный в спецшколе. Но я занимался с охотой. Постарался убедить себя, что без прочных теоретических знаний все равно хорошего летчика из меня не получится. А «повторение — мать учения», и, значит, все складывается не так уж плохо.

Незаметно пролетел год. Весной 1946 года нас направили в учебную часть для прохождения летной практики, и наши старшие товарищи — второкурсники приступили к полетам на «уточках» — самолетах Ут-2.

Все свободное от дежурств и нарядов время я старался проводить на летном поле — поближе к самолетам. Наблюдал за полетами, помогал, если вдруг кому-нибудь требовалась моя помощь.

Усердие мое было вознаграждено. Инструкторы заметили меня и, наверное, догадались, что мне очень хочется полетать. А я этого и не скрывал…

Мое первое воздушное путешествие состоялось на Як-11, на котором курсант совершал очередной самостоятельный вылет. На всю жизнь запомнил яркий солнечный день и кабину самолета, в которой я выполнял роль «весовой нагрузки» для поддержания центровки самолета в полете.

Затем подошла и наша очередь — первокурсников. Мы сдали необходимые зачеты и получили разрешение на вылет с инструктором.

Мой первый инструктор — Володя Ларионов. Его только что выпустили из училища, и это был его первый вылет с курсантом.

Задание на первый полет получили простое: взлететь, сделать два круга над аэродромом и сразу на посадку. Моя задача была еще проще — сидеть тихо, как мышь, внимательно следить за действиями инструктора и запоминать все, что он делает в полете.

«Только ничего руками не трогай!» — строго предупредил меня Володя.

Взлетели нормально. Выполнили полет по кругу на высоте 800 метров. Начали делать второй разворот, и тут вдруг мотор зачихал: «Чух-чух, чух-чух». Потом еще раз «чух-чух, чух-чух» и совсем остановился…

Быстро перебрал в памяти, отчего это могло случиться: отказ зажигания, засорение карбюратора, отсутствие горючего? Но самолет только что был проверен и заправлен. Значит, этого не может быть. На секунду вызвала сомнение рукоятка бензокрана, которая была направлена почему-то вверх, а не вниз, как положено…

В Ут-2 связи между инструктором и курсантом нет, и я не мог спросить Володю, в чем дело и почему кран в верхнем положении. Пытался кричать, но Володя ничего так и не услышал. Помня строгое указание инструктора — ничего