Религиозные войны во Франции - Жан-Ипполит Марьежоль

к небу: «Господи, вот кровь твоих детей. Ты отомстишь за нее». Вот Кастельно торжествующе провозглашает в лицо кардиналу Лотарингскому кальвинистскую доктрину о причащении и стыдит герцога за угрозы «отрезать головы» как за недостойные принца. Вот два простых верующих: золотых дел мастер Ле Пикар и Пьер де Кампаньяк, «литератор», напоминают канцлеру Оливье о его прежних симпатиях к реформе церкви и дают ему понять, что он вошел в противоречие с собственным прошлым. Вот плачевная кончина канцлера, умирающего в исступлении и отчаянии: «О! О! Кардинал, ты нас обрек на общее проклятие». Замешательство судей, угрызения совести у их главы, победоносные жесты и реплики обвиняемых и их стойкость ассоциируются с судами над первыми христианами, и побежденные обретают ореол мучеников.

Причастность принца Конде

Вслед за капитанами и «простаками» Гизы хотели бы схватить и вдохновителя всех этих движений. Они не могли поверить, что люди из низов подняли оружие против королевской власти, чтобы отомстить за собственные обиды. Признания пленных, сделанные под пыткой, компрометировали принца Конде; по настоянию Гизов был отдан приказ, запрещающий ему покидать двор без дозволения короля. Других доказательств его причастности к заговору, кроме признаний малозначительных соучастников, не было. Этого было недостаточно, чтобы уличить принца крови, но по его адресу не жалели намеков и с ним обращались как с подозрительным; Ла Трусс, прево королевского дворца, обыскал его сундуки. Конде открыто посетовал на недоверие, проявляемое в его отношении. Он попросил о возможности очиститься от подозрений, тяготеющих над ним. По его просьбе король созвал вельмож, рыцарей Ордена, членов Тайного совета, чтобы выслушать его оправдание. Принц дерзко предложил вызвать на поединок любого, кто захочет его обвинить, великодушно добавив, что в этих обстоятельствах готов забыть о своем статусе принца крови. Может быть, это проявление отваги впечатлило герцога де Гиза? Он решительно предложил принцу стать его секундантом, если найдутся люди, достаточно смелые, чтобы поднять перчатку. Через несколько дней Конде покинул двор.

III. Собрание в Фонтенбло

Тактика борьбы с Лотарингцами

Репрессии оказалось настолько зверскими, что вызвали некоторую неловкость даже в победившей партии. Сложилось мнение, что Гизы просто мстили за личную обиду: все заговорщики, даже под пыткой, упорно настаивали, что недовольны только ими и что особа короля им дорога и священна. Коннетабль, которому поручили составить отчет об Амбуазской смуте для Парижского парламента, в рассказ о событиях искусно вплел коварнопростодушные рассуждения, сводившие посягательство на королевское величество к заговору, устроенному простолюдинами против его главных служителей и министров. В этом состояла тактика оппозиции — говорить или внушать, что единственной причиной возмущения была политика Лотарингцев.

Екатерина Медичи обнаруживает

собственную волю

Королева-мать была вполне склонна этому верить. Она решительно находила, что фавориты очень мало с ней считаются. И потом, их пристрастное и жестокое управление претило ее натуре, которую долгие годы попустительства сделали гибкой и готовой к компромиссам. Поскольку возникла потребность в разрядке, Екатерина увидела в ней повод обнаружить свою волю. 1 апреля 1560 г. она продвинула в канцлеры Мишеля де Лопиталя, с самыми чистыми намерениями грезившего о всеобщем примирении[4]. Гизы допустили эту попытку перехода к умеренной политике, не складывая оружия и не прекращая следить за врагами. Екатерина стремилась собрать побольше сведений. Она отправила Колиньи провести опрос в Нормандии; она заигрывала с членами семьи Монморанси; она послала за Ренье де ла Планшем, приближенным старшего сына коннетабля, и расспросила его о причинах смут. Она поддерживала негласные связи даже с реформатами. Она очень хотела побеседовать с каким-нибудь пастором, лучше всего с Ла Рош-Шандьё, дворянином по рождению. Турская церковь не хотела рисковать жизнью своего пастора Шарля Дальбиака, прозванного Дюплесси, но составила политико-религиозную справку, которую некий Ле Камю, сын скорняка королевы-матери, взялся передать последней. За чтением этого текста ее застала Мария Стюарт; Екатерина не была храброй, она отдала записку и назвала имя того, кто ее принес. Герцог де Гиз вызвал его и допросил об Амбуазском заговоре. Ле Камю смело заявил, что этот заговор произошел по вине министров. «Тогда герцог де Гиз, безмерно разгневавшись, сказал оному Камю, что тот солгал и подлый негодяй… и, подняв руки как одержимый, создал впечатление, что хочет его оскорбить». Перед такими приступами ярости Екатерина пасовала. И, чтобы верней выказать покорность, она предала Ренье де ла Планша, как раньше выдала Ле Камю.

Канцлер Лопиталь

Новый канцлер Мишель де Лопиталь еще не дал возможности себя узнать. Бывший советник Парижского парламента (1537–1553), больше занимавшийся развитием своего ума, чем судебной практикой, он был замечен сестрой Генриха II Маргаритой Французской, ученой и доброй принцессой, которая назначила его председателем своего Совета и канцлером своего герцогства Берри. Он также очень понравился кардиналу Лотарингскому и по рекомендации последнего был в 1553 г. сделан докладчиком прошений. С этой должности, приблизившей его ко двору, началась его карьера. Став первым председателем Счетной палаты, удостоенный в этом качестве похвал за строгий контроль над управлением финансами, по восшествии на трон Франциска II он был введен в Тайный совет по протекции канцлера Оливье и Гизов. Из признательности он воспел в латинских стихах славу герцога, а также красноречие и доброе сердце кардинала. Недовольные считали его человеком Гизов. Но, «едва он был введен в должность», он пообещал «идти как политический деятель прямым путем и не покровительствовать ни одним и ни другим, а служить королю и своему отечеству»[5]. Однако он воздерживался от того, чтобы возражать Лотарингцам и открыто им противиться. Этот честный человек был ловким человеком. Он вел себя настолько осторожно, что ввел министров в заблуждение относительно своих намерений. Иллюзия его состояла в том, что он верил (и кто бы не хотел, чтобы он был прав?), будто в этом разгуле террора есть место режиму терпимости, мудрости и здравого смысла. Содержание Роморантенского эдикта (май 1560 г.), который не был его творением, но был проникнут его духом, можно свести к нескольким словам: суд за преступление ереси он возложил на епископов, наказание за собрания и тайные сборища — на гражданских и уголовных судей. Это была первая попытка, столь смелая, сколь она могла быть таковой на следующий день после Амбуазского заговора: разделить духовное и светское, религию и поддержание порядка в королевстве. Преследования ослабли; протестанты, задержанные за религиозную принадлежность, были освобождены.

Поражения Гизов в Шотландии

Более сговорчивыми Гизов сделали шотландские события. Их сестра Мария Лотарингская, которая, слушаясь их советов, порвала с лордами-протестантами и перешла к политике принуждения, справилась с восстанием только при