Правдивые истории о жизни старых районов Петербурга. Колодцы времени - Наталия Анатольевна Перевезенцева

И. В. Мичурина «не ждали милостей от природы» и снимали со скудных невских земель те ещё урожаи. И это были не только картошка, капуста или морковка – нет, петербургские огородники умудрялись выращивать «замечательные по величине, сочности и вкусу нежные овощи, составляющие принадлежность тонкой французской кухни». На крупнейших в Европе XIX века Венских выставках «предметы, выставленные в отделе русского садоводства», неоднократно отмечались медалями и призами, а австрийская пресса заявляла, что они «превосходят всё, что до сих пор было видано…». Многие петербургские садовники и огородники удостаивались лестных отзывов зарубежной прессы.

Что ещё, кроме «капусты двух футов в поперечнике», выращивали в Питере? Всё. Не было такого экзотического фрукта, который не отметился бы в здешних парниках и оранжереях, в садах и огородах. Правда, так было не всегда. Например, в XVIII веке, несмотря на грозные петровские указы, картофель огородники не сажали. И помидоры привились не сразу – «яблоки любви», как их называли в России, ещё в 30–50-е годы XIX века использовались только для приготовления соусов, и лишь к концу столетия проникли в салаты и закуски. Вообще XIX век вполне можно назвать «веком огородничества». А в Петербурге упор делался ещё и на ранние и сверхранние овощи и фрукты. Земляника в марте, фасоль в июне, дыни множества сортов в течение всего короткого северного лета никого не удивляли. Цены, конечно, на ранние фрукты и овощи были фантастическими, но, кажется, никто из огородников из-за этого не разорился, т. е. богатых покупателей хватало. Столица всё-таки. Кстати, в столице никогда не было проблем с навозом: конюшни кавалерийских полков исправно поставляли на поля ценное удобрение.

Теперь нам трудно представить, как широк был выбор пряных трав, салата, листовой капусты, которые выращивали наши предки. Утеряны и некоторые «огородные тайны». Мало кто знает, что такое спаржа «под шинелькой», и совсем уж неизвестны особые сорта клубники, которые появлялись на прилавках уже в феврале. Да и свёкла, огурцы, редька, картофель – «всё это имело размеры, превышающие в три раза овощи, известные на наших рынках» – писала когда-то австрийская пресса. Так что на Щукином было чем торговать.

* * *

Напомним только, что во все времена, даже в самые идиллические с точки зрения тех, кто до сих пор плачет о «России, которую мы потеряли», ценами никто и никогда доволен не был. Если в 1890 году фунт белых грибов стоил 80 копеек, то уже в 1913-м цена подскочила аж до 1 рубля 30 копеек. За то же время 10 штук солёных огурцов вздорожали с 10 до 15 копеек. Радует только дешевизна лаврового листа – с 25 рублей за фунт она упала до 15-ти. Не иначе как в Российской империи появились собственные обширные лавровые рощи.

Разгар торговли на Щукином дворе приходился, по свидетельству современников, на вторую половину лета и осень. Тогда весь рынок был завален ящиками и мешками со свежими и вялеными фруктами. Продавали не только на вес, но и мерками. Но, конечно, если покупатель брал ящик яблок, то самым отборным был первый ряд, а дальше шли яблочки похуже. Точно так же торговали ягодами в лукошках и ведрах: что покрасивее – сверху, а товар с гнильцой – на донышке.

Шум, галдёж – непременные спутники рынка. В толпе шныряли уличные мальчишки, стараясь поживиться яблочком из раскрытого ящика. Грохот от ломовых извозчиков, страшная теснота, штабеля ящиков, мешков, кулей. Работали грузчики. На Щучьем их называли «рязанцами», видимо, потому, что большинство из них были выходцами из Рязанской губернии. «Рязанцы» переносили ящики с фруктами на голове особенным образом: для этого они клали на фуражку мягкое резиновое кольцо.

А к Рождеству тянулись на Щукин двор обозы из Олонецкой и Архангельской губерний. Горы рябчиков, тетёрок, глухарей заполняли рынок. Подвезённую дичь сохраняли следующим способом: опускали в бочку с водой, а потом клали на снег. И делали так, пока птица не покрывалась ледяной коркой. Дичь расходилась не только в Петербурге. Один комиссионер-англичанин в течение нескольких лет отправлял из Петербурга в Лондон до 100 000 рябчиков.

Ну а летом в «курятном» ряду всё менялось, и торговали здесь уже не битой, а живой птицей.

Известен Щукин двор был и своими картинными лавками. Одна из них описана в повести Н. Гоголя «Портрет». Именно на Щукином купил молодой талантливый художник Чартков погубившую его картину.

«Нигде не останавливалось столько народа, как перед картинною лавочкою на Щукином дворе. Эта лавочка представляла, точно, самое разнородное собрание диковинок… хозяин лавки, серенький человечек, во фризовой шинели, с бородой, небритой с самого воскресенья», зазывал покупателей: «…“Живопись-то какая! просто глаз прошибёт; только что получены с биржи; ещё лак не высох. Или вот зима, – возьмите зиму! пятнадцать рублей! одна рамка чего стоит! Вон она какая зима!” Тут купец дал лёгкого щелчка в полотно, вероятно, чтобы показать всю доброту зимы».

Сосед Щукина рынка Апраксин появился несколько позже. И если Щукин двор принадлежал Ведомству народного просвещения, то Апраксин с самого начала находился во владении нескольких поколений одной семьи – графов Апраксиных.

Предками Апраксиных, как и многих других дворянских родов России, были татары, перешедшие на службу к русскому царю. Прозвище одного из них «апракса», что означало по-татарски «белый», стало родовым именем. Апраксины стояли близко к трону – одна из их рода, Марфа Матвеевна, была второй женой царя Фёдора Алексеевича, старшего сводного брата Петра. Неудивительно, что среди «птенцов гнезда Петрова» мы встречаем имена братьев Апраксиных. Старший, Пётр, полководец, «прикрыл осаду крепости Ниеншанц и способствовал основанию Петербурга». Средний, Фёдор, изучал вместе с царем в Амстердаме морское дело, строил флот на реке Воронеж, а в 1708 году спас Петербург от внезапного нападения шведского генерала Любекера. Пётр ценил Фёдора Апраксина, хотя никогда не был высокого мнения о его флотоводческих способностях и вряд ли считал его таким уж энтузиастом «нового порядка». А вот в личной преданности Апраксина ему, Петру, царь был твердо уверен. Он присвоил Фёдору Матвеевичу чин генерал-адмирала, даровал земли, в том числе и в Петербурге. Дом Апраксина на набережной Невы, вблизи Адмиралтейства, считался одним из самых больших и красивых в городе. Недаром в 1725 году дом этот нанял за 3000 рублей герцог Голштинский перед своей свадьбой с царевной Анной Петровной.

Апраксин двор с Садовой улицы

Один из следующего поколения Апраксиных в 1739 году получил от императрицы Елизаветы Петровны участок земли на берегу Фонтанки «за беспорочную службу». Сначала на этом участке стоял усадебный дом. Тогда Фонтанка считалась