Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

Пропавшие белые ракушки

Отчасти это похоже на то, о чем говорил Борхес. Го – игра «более древняя, чем самая древняя письменность», игра, в которой «человек может заблудиться, как в любви или в памяти о прожитом дне», это своеобразный «лабиринт, что невозможно пройти до конца». И если это утверждал он, столь искушенный в познании множества лабиринтов – как физических, так и метафизических, – то у нас и вовсе не было шанса разглядеть в темноте нашего неведения путеводную нить Ариадны, чтобы направила нас и успокоила. Нас влекла к себе эта игра: она казалась нам истинным искусством, рожденным чередованием белого и черного, вечным сопряжением Инь и Ян. Она словно бы создана только лишь для тех, кто понимает ее язык и саму карту Вселенной. Может быть, такой исключительностью она обязана своему китайскому происхождению, уходящему корнями в астрологию и гадание, будучи игровой интерпретацией эзотерической мудрости «Ицзина». Нас также пугал тот ворох философских толкований, на которых основана го и которые, если вдуматься, предъявляют участникам весьма нетривиальные требования, начиная со способности обуздывать разум и интуицию и заканчивая готовностью вступить на «Путь» в поисках познания собственного потенциала, путь, предполагающий полную самоотдачу. Все, к чему мы стремились, – лишь установить хоть какой-то контакт с людьми или предметами, принадлежащими тому, исполненному таинственных смыслов, миру.

Именно поэтому в тот дождливый зимний день, побывав в Метрополитен-музее в Уэно на церемонии открытия выставки, посвященной Тициану, мы решили разбавить итальянское настроение визитом в один из самых знаменитых среди поклонников го магазинов Токио – «Марухати» в районе Хонкомагомэ. Скромная, кустарная, можно сказать, старомодная атмосфера. В витрине были выставлены фигуры для сёги, которые обычно называют японскими шахматами, и соответствующие игровые доски, похожие на наши шахматные, но с двумя немаловажными отличиями. Все клетки на них одинаковые – и по цвету, и по размеру. Кроме того, их по девять, а не по восемь. Возможно, именно перед такой доской и потерпела крах самонадеянность индийского царя Белкиба: он пытался расплатиться с крестьянином за работу, пообещав ему столько зерен риса, сколько получилось бы в результате удвоения их числа при переходе с одной клетки на следующую вплоть до последней. Но на деле во всей Индии не нашлось бы достаточно риса, чтобы покрыть этот долг – ни на шестидесяти четырех, ни на восьмидесяти одной клетке.

Вот они, уловки математики и тех «больших чисел», в отношении которых го заявляет о своем своеобразном первенстве. Тот, кто потрудился произвести соответствующие расчеты, установил – и у нас нет оснований ему не верить, – что общее количество теоретически возможных комбинаций в го превышает предполагаемое количество атомов во Вселенной. Никакого сравнения с шахматами – ни с европейскими, ни, с соответствующими оговорками, с японскими: достаточно обратиться к «дебютам». В го у игрока, делающего первый ход, в распоряжении триста шестьдесят один вариант, а у его соперника – триста шестьдесят, тогда как в шахматах у обоих есть лишь по двадцать возможностей. По мере развития партии пропорция меняется, но суть остается прежней, и доказательством тому служит искусственный интеллект. Когда в 1997 году компьютер «Дип Блю» победил чемпиона мира по шахматам Гарри Каспарова, открыв то, что часто называли новой эрой в кибернетике, ни одна «машина» не могла ни обыграть, ни даже разволновать хорошего игрока в го. Потребовалось девятнадцать лет прогресса в наращивании вычислительной мощи, а также новый подход к проблеме, основанный уже не на абстрактном расчете вероятностей, а на умозаключении по аналогии, отсекающем стратегически незначимые ходы, чтобы электронный вычислитель «АльфаГо» смог одолеть мастера. Исторический матч из пяти партий состоялся в Сеуле в 2016 году, и «АльфаГо» победил Ли Седоля, корейского профессионала, считавшегося в то время одним из сильнейших в мире, со счетом 4:1.

На мгновение мы замешкались перед входом в «Марухати», опасаясь, что ошиблись адресом и пришли не в тот магазин. Игровые доски, выставленные в витрине, и фигуры, слегка напоминающие наконечники стрел, где лишь иероглифы указывают, что перед нами – генерал, конь или солдат, – казалось, сообщали о том, что магазин специализируется на сёги. Но это было верно лишь отчасти, поскольку го также было представлено вполне достойно. Го и сёги часто идут рука об руку. Это на Западе можно услышать, как адепты го пренебрежительно отзываются о шахматах: «Го относится к шахматам, как философия к бухгалтерскому учету», – заявляет главный герой «Сибуми» (Shibumi), романа американца Треваньяна. В Японии вряд ли встретишь подобную вражду, да еще и с язвительным оттенком. Здесь эти две игры остаются раздельными, но между ними существует то, что можно назвать взаимным уважением, поскольку одна может служить подготовительной ступенью для другой. Хонъимбо Сюсаи, последний из великих мастеров традиционного го, воспетый Ясунари Кавабатой в историческом романе «Мэйдзин», отнюдь не гнушался помериться силами и в сёги; более того, он часто практиковался в этой игре и нередко просил сыграть с ним всякого, кто оказывался под рукой, независимо от того, мог ли тот составить ему конкуренцию.

Таким образом, в «Марухати» мы нашли все, что желали, включая и чрезвычайно учтивый прием. Здесь нам рассказали о трех материальных элементах, в которых воплощается го; именно о трех, ибо недостаточно лишь гобана – игровой доски, и фишек, которые до сих пор называются камнями (иси) в память о традиции, ведь изначально в го играли именно камушками – белыми и черными. Неотъемлемой же частью ритуала является и сосуд для камней – гокэ. Если живописец, помимо холста (чем, в некотором смысле, является гобан) и кисти (что символизируют камни), не может обойтись без палитры, то игрок в го с почти религиозным трепетом держит рядом с собой гокэ – на протяжении всей партии. Не отрывая взгляда от гобана, он извлекает из гокэ камень для следующего хода, а в его перевернутую крышку складывает камни, отвоеванные у противника.

Само собой разумеется, что каждый из этих трех элементов должен соответствовать уровню игры и игроков. В произведении искусства каждая деталь словно бы гармонирует с целым, так и в игре – все ее элементы должны обладать той элегантностью и красотой, к которым стремится партия. Безусловно, мастер го сможет продемонстрировать свое умение, даже используя камни без особенного блеска или гобаны невысокого качества, но он, надо думать, будет разочарован и не сможет погрузиться в игру так полно, как хотел бы. Что же касается начинающего, то использование ценных фишек может послужить для него стимулом к совершенствованию. В «Марухати», как мы быстро поняли, привыкли иметь дело скорее с опытными игроками, чем с новичками. Вполне вероятно, что господин, который нас встретил, – и сам искуснейший игрок, если не настоящий мастер. Уж точно он не произвел впечатления рассеянного или скучающего продавца. С гордостью он показал нам свои лучшие образцы и в общих чертах объяснил, как их изготавливают. Гокэ, к примеру, вырезают из цельного куска дерева. Наиболее подходящим – благодаря оттенкам и иризации, которые он дает, – является древесина тутового дерева, но не любого, а именно с архипелага Идзу, что у одноименного полуострова. Жаль, что теперь эти деревья стали большой редкостью, и потому все чаще встречаются гокэ из хурмы или вишни, впрочем, выглядят они так же превосходно. Для пуристов и традиционалистов куда более серьезной проблемой стало исчезновение другого природного материала, идеального для белых камней, – раковин с пляжа Окурагахама, что близ городка Хюга на Кюсю. Эти ракушки были настолько прочными, что без проблем выдерживали сложную обработку. В итоге получались диски с нужным рельефом, который символизировал небо – в память о прошлом игры, пронизанном астрологией. То были особенные фишки: идеально отшлифованные и отполированные, почти бесцветные, но с сохраненными естественными прожилками, они словно по волшебству издавали красивые музыкальные звуки при соприкосновении с игровой доской.

Теперь, когда эти ракушки из Хюги