Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

утолит жажду мести, став ростовщиком и сколотив огромное состояние. Но жизнь его, как и жизнь Омии, навсегда останется в тени того жеста, что превратился в символ страстной и несчастной любви. Именно любви, а не бытового насилия, как можно было бы подумать. В Атами же посчитали, что одного лишь празднества по этому поводу мало, и решили увековечить эту сцену, установив бронзовую статую, так что теперь каждый может рассмотреть, обсудить и сфотографировать, как гэта юноши ударяет по колену барышни. Творение скульптора Косэй Татэно размещено в самом центре набережной, в важном для туристов месте, недалеко от того самого участка, ныне именуемого «Сосной Омия», где, как полагают, Кё и поместил эту драматическую сцену.

Для более утонченных литературных воспоминаний в Атами существует своя Гинза – названная в честь роскошного токийского квартала. На этой приморской улочке нет бутиков высокой моды или престижных брендов, а металлические навесы, укрывающие пешеходов от дождя и солнца, скорее выдают безошибочный провинциальный шарм. Но все же для Атами это главное сосредоточение магазинов и заведений, куда интеллектуалы, особенно с 1930‑х по 1950‑е годы, приходили осмысливать эпоху Сёва. Многие из сохранившихся ресторанов и киссатэн гордятся своей историей и знаменитыми посетителями. Старейшее заведение, основанное в 1918 году и размещенное в деревянном здании с крышей, напоминающей храмовую, – кондитерская «Хонкэ Токиваги». Ее витрины ломятся от сладостей, а фирменное лакомство – традиционный ёкан, который производят в разных цветах в зависимости от времени года. «Бонне» – самый изысканный местный кофейный дом, неизменно радующий посетителей с 1952 года. Среди ресторанов, ставших невероятно популярными местами встреч сразу после войны – отчасти потому, что они предлагали экзотические для местных жителей блюда вроде гамбургеров и рагу, – наиболее знаменит «Скоттс». Он и сегодня не теряет популярности, и мы тому свидетели: признаемся, нам хотелось отведать там шедевры кельтской кухни, но нас остановила очередь, сулившая как минимум два часа ожидания.

Если Атами является своеобразным природным фоном для романа Кавабаты, то сама же партия старого мастера, разбитая на полтора десятка «встреч», в каждой из которых делалось лишь несколько ходов, проходит в других местах. Торжественное ее открытие состоялось в Токио, в одном из центральных дворцов – Кёкан: именно его организаторы сочли наиболее подходящим для придания событию медийного веса. На первой, во многом чисто формальной встрече, сыграли всего два хода. «На следующий день продвинулись лишь немного, дойдя только до двенадцатого хода». То был июнь, сезон дождей – душный и тяжелый. Перебравшись в курортный Хаконэ, организаторы и там провели несколько встреч, пока в середине августа врачи не отправили Сюсая в клинику. Уже и до начала матча его здоровье было весьма шатким. Игра возобновилась осенью, на этот раз – в Ито, на полуострове Идзу, чуть южнее Атами, и завершилась 4 декабря 1938 года. Таким образом, партия длилась шесть месяцев с бесконечными – и потому изматывающими – паузами. Пустота решительно преобладала над наполненными, активными, динамичными моментами. И это господство пустоты, кстати, перекликающееся с самой природой го, в конечном счете стало тем, что больше любых возможных действий передало ощущение конца эпохи.

Само собой, прощальная партия была чем-то большим, чем рядовой турнир. Начиная со времен Хонъимбо Сансы и вплоть до эпохи Сюсая мэйдзины, обретя титул, более не должны были «доказывать» свое мастерство; когда же бремя обязательств и известности становилось невыносимым, они уходили на покой, можно сказать, в «отставку», подобно императорам. Но тот турнир, хоть в нем и участвовал мастер, которому никакие победы уже, казалось, были не нужны, с каждой новой встречей обретал все большее значение. По крайней мере, с точки зрения Кавабаты, взиравшего на описываемые события спустя многие годы, последняя игра Сюсая стала неким поворотным моментом для го как явления, укорененного в самой душе Японии. Если дать волю состязательному азарту и оценивать мастерство, опираясь лишь на примитивную логику побед и поражений, – размышляет Кавабата, – харизма мэйдзина мгновенно утратит свой метафизический смысл. Однако таков он – дух времени: хочешь не хочешь, а в мир го уже проникли веяния западных политико-социальных концепций, и эта эволюция грозит обернуться истинной революцией. Кавабата углядел в текущих событиях окончательный крах феодализма, зиждившегося на жестких, незыблемых иерархиях и столь же незыблемых привилегиях. Крах, что расчищает пространство для новых правил и новых принципов, включая и идею о том, что перед гобаном все должны быть равны. То было время, когда под сомнение ставилась не система данов или форы, но идеологическая основа этой системы.

Вот и организаторы прощальной партии не остались безучастными к новым веяниям, и их рупором стал оппонент Сюсая – Китани Минору, которому Кавабата в романе дал вымышленное имя Отакэ. Смысл партии и ее исхода от появления соперника из новой, можно сказать, эпохи в корне поменялся. В случае поражения прощание мэйдзина превратилось бы в унижение. Для его противника же, по спортивной логике ставшего претендентом на звание мэйдзина, возможная победа представляла собой нечто вроде возведения на престол. По меньшей мере она перевернула бы страницу в книге истории го и открыла бы главу о борьбе за звание титула мэйдзина. Выходит, оба противника оказались скованы исторической ответственностью. По крайней мере, таковой представляется точка зрения Кавабаты.

Отакэ сражается самостоятельно – на свой страх и риск. Но при этом он сражается с ним не как частное лицо, а как представитель нового поколения профессионалов, как наследник всей истории игры в го.

Урагами произносит пространную речь, чтобы убедить Отакэ не бросать партию, когда молодой игрок оказывается доведен до отчаяния «капризами» Сюсая – теми самыми привилегиями, которые в прошлом не только терпели, но даже и почитали. К примеру, Сюсай с гордостью воспользовался своим привилегированным положением во время предыдущей партии в 1933 году против игрока китайского происхождения – У Цинъюаня, более известного под своим японским именем Го Сэйген, – в то время еще совсем юного, но которому, однако, суждено было стать самым выдающимся мастером второй половины XX века.

Если в «Мастере игры в го» внимание Кавабаты сосредоточено на Сюсае, если Отакэ играет ключевую роль в структуре романа, будучи тем, кто задает ход игры, то Го Сэйген лишь на первый взгляд кажется менее значительной фигурой. В конечном счете писатель испытывает понимание и уважение, если и не сочувствие ко всем троим. А к Го Сэйгену он, кажется, питает особую симпатию. Когда во время перерыва в прощальной партии Урагами навестил Сэйгена в санатории, где тот находился на лечении, он вспомнил, как много лет назад видел его за игрой против Сюсая и был поражен его обаянием.

Шесть лет назад, в 1932 году, вместе с Наоки Сандзюго мы смотрели игру У Цинъюаня против мастера на двух камнях форы, проходившую в парке Данкоэн в городе Ито. У Цинъюань был одет тогда в темно-синее кимоно в белый горошек с узкими рукавами. Его руки с длинными пальцами, нежная кожа на шее напоминали утонченных, печальных дочерей из аристократических семейств. Сейчас к прежнему впечатлению добавилось ощущение достоинства, которое бывает у молодых монахов из аристократов. В форме головы и ушей угадывалась порода, но сколько-нибудь заметных примет гениальности не было.

Ту партию выиграл Сюсай – благодаря гениальному ходу, который, возможно, подсказал ему ученик. Поползли слухи о нарушении игровой этики, и именно это подозрение впоследствии дало веские аргументы тем, кто требовал введения строгих, не подлежащих манипуляциям правил. Так, во время прощальной партии было установлено правило, запрещающее игрокам покидать место проведения игры, и уж тем более возвращаться домой. Правило, которое, по словам Урагами, становится «бесчеловечным», если применять его к пожилым сердечникам вроде Сюсая. Тот, в свою очередь, потребовал к себе снисхождения, что звучало как просьба