Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

об особых условиях и, в некотором смысле, как попытка сдержать наступление нового времени, олицетворением которого являлись и Отакэ, и медийная машина, крутящая деньги. Машина, одним из винтиков которой, кстати, был и сам Урагами. Машина, готовая принести в жертву своих же кумиров – лишь бы разрекламированное событие не обернулось жалким провалом.

Отакэ и Сюсай – небо и земля, два противоположных полюса. Мэйдзин играет стремительно, полагаясь на интуицию; для него важнейший смысл игры – в ее самобытности, в каждом жесте, обретающем уникальность. Отакэ же – воплощение неторопливой логики.

Его надежная неторопливая манера вовсе не была пассивной, в ней угадывалась скрытая до поры до времени внутренняя мощь. В построениях Отакэ ощущалась непоколебимая вера в свое мастерство. Его стойкость и осмотрительность были исполнены силы, поэтому он неизбежно должен был перейти в удобный момент в сокрушительную атаку, призвав на помощь всю свою врожденную проницательность и целеустремленность.

Будучи формально безупречным, Отакэ при этом не чужд был личной выгоды, что особенно явно проявилось в том, когда он использовал правило «хода в запечатанном конверте». Этот ход, передаваемый судье, хранится в тайне до возобновления партии, дабы лишить противника преимущества обдумывать его во время перерыва. Отакэ мастерски манипулирует этим правилом, чтобы всегда получать право на такой ход, – уловка, которая раздражает мэйдзина и в один роковой момент – на сто двадцать девятом ходу – оборачивается серьезным скандалом. Во время перерыва на обед, обсуждая тот ход с Урагами, Сюсай, вне себя от ярости, не стеснялся в выражениях.

– Все, партии конец! Своим записанным ходом Отакэ-сан убил ее. Все равно что на готовую картину посадить кляксу… После этого хода мне сразу же захотелось бросить играть. Последняя капля… Я решил, что партию лучше бросить, но потом передумал.

И в самом деле, сделав в сердцах ответный ход, мастер допустил пусть небольшую, но роковую ошибку, от которой уже не смог оправиться. И Кавабата замечает по этому поводу:

Мастер был творцом, он создавал эту партию как произведение искусства. И вот в момент, когда картина уже почти готова, когда напряжение достигает наивысшей точки, на картину шлепается вдруг капля туши.

Череда ходов черных и белых камней отражала замыслы и приемы художественного творчества, подобно мелодичному потоку души в музыке. И стоило прозвучать одной фальшивой ноте или эксцентричной импровизации второго участника дуэта – и вся гармония рушилась. Ошибки и стилистические провалы противника означали гибель партии как произведения искусства.

Писатель словно бы не сомневается: уж если альтернативой уходящей эпохе служит изворотливость пробивных юнцов, то куда предпочтительнее фаворитизм и абстрактные ритуалы прошлого. Куда же подевалось, – вопрошает он, – то интеллектуальное состязание, что не преследует одной лишь утилитарной цели, но стремится стать «упражнением для духа, что помогает приблизиться к изначальной сущности вещей»? Речь, конечно, о самосовершенствовании, путь к которому указывают и другие великие японские традиции, не в последнюю очередь – чайная церемония: как тонко, с какой болью выражена тоска по ней, по ее уникальности в романе Кавабаты «Тысяча журавлей» (Senbazuru).

Известно, что писатель любил погружаться в прошлое, сверяться с ним. Но он тем не менее прекрасно понимал: го едва ли могло избежать перемен в попытке выжить. Ностальгия Кавабаты и тех, кто мыслил подобным образом, – это в конечном счете не что иное, как одно из проявлений формирования современного сознания. При ближайшем рассмотрении она отнюдь не разрушительна и не исполнена праздного стремления к реваншу, а подобна камням го, которые – как говорил недавно ушедший от нас профессионал 9‑го дана Эйо Саката – «не знают злопамятства, но проливают горькие слезы, если так и не сумели раскрыть все возможности, в них заложенные».

Метаморфозы. Магия лисы

Необычный автобус

В теории разоблачить лису, принявшую человеческий облик, не так уж сложно. Ибо лиса-кицунэ, как всем известно, – это бакэмоно, существо, наделенное сверхъестественной силой, способное превращаться в любого человека или предмет. Только вот при этом она еще и необычайно рассеянна. Словом, персонаж многогранный: и загадочный, и непредсказуемый, и… непутевый. Не говоря уже о том, что лиса эта подчиняется совершенно особым правилам, которые во многом недоступны человеческой логике. Кроме того, из-под кимоно лисы, обратившейся в женщину, может внезапно показаться кончик хвоста. А учитывая, что в некоторых случаях хвостов насчитывается аж девять, нетрудно понять, почему лисе порой не удается на все сто притвориться обычной женщиной. Так же и лицо ее: пусть иной раз оно и очень красивое, но все равно кажется странным – слишком оно вытянутое. Да и манера ее речи несовершенна: известно, что она не может четко проговаривать некоторые слова, особенно если произносит их быстро, одно за другим. Ночью опознать обманщицу еще легче: в темноте от ее тела исходит свечение.

Но все эти «огрехи» в женском облике лисы словно бы исчезают, когда она не пытается создать тот или иной образ, как говорится, с нуля, а копирует реального человека, стараясь походить на него до мелочей и становясь таким образом его двойником. В таком случае не стоит ожидать, что вы увидите хвосты, торчащие из-под одежды, или другие легко заметные приметы. Но как же тогда опознать лису-оборотня? Обширная литература на этот счет рекомендует прибегать к радикальным методам, вплоть даже до применения насилия. Например, в одной легенде из сборника неизвестного автора начала XII века «Повествования о былом» (Konjaku monogatari) рассказывается о воине низкого ранга, который застал дома двух жен и не мог понять, которая из них – лиса. Анонимный автор дает четкие указания: в подобных случаях нельзя поддаваться панике и ни в коем случае не стоит никого из них убивать, ведь можно ошибиться и погубить настоящую супругу. Вместо этого следует крепко связать обеих дам веревками и терпеливо ждать: рано или поздно лиса обретет свой истинный облик, чтобы освободиться и сбежать.

Кажется, что Ядзи, главный герой произведения «На своих двоих по тракту Токайдо» (Tōkaidōchū hizakurige), путешествующий вместе с другом Китой (Китахати), принимает к сведению этот совет, однако же ошибается в самой его сути. Это шутейный текст о приключениях двух шалопаев по пути из Эдо в Киото. Написанная в начале XIX века Икку Дзиппэнся, книга имела огромный успех благодаря своей многогранности: это и комический плутовской роман, и одновременно прообраз туристического путеводителя, отражавшего интересы двух главных героев (и большинства читателей), куда более устремленные к еде, сакэ и доступным женщинам, нежели к красоте посещаемых мест. В одной из бесчисленных карикатурных сцен Ядзи убеждает себя, что Кита на самом деле – кицунэ, принявший облик друга, чтобы обмануть его, и избивает попутчика своим дорожным посохом, впрочем, безрезультатно, поскольку Китахати всегда оставался самим собой – беспутным пройдохой. Эта сцена настолько знаменита, что была воспроизведена Хиросигэ Утагавой в одной из гравюр серии «Пятьдесят три станции Токайдо» 1855 года, которая заняла особое место в истории укиё-э из‑за необычной вертикальной композиции. Именно благодаря этому формату борьба двух друзей, изображенная на переднем плане внизу, становится всего лишь второстепенной деталью на фоне безмятежного общего пейзажа, на красоту которого и должно быть направлено внимание: извилистая дамба (наватэмити), бегущая среди рисовых полей, где только проклевываются ростки, обрамленная высокими соснами. Вдали – крыши деревни. И на темнеющем небе меж ветвей виднеется серп луны.

Впрочем, несмотря на все предостережения и внушительный перечень традиционных средств и поверий, не всякий сумеет избежать лисьих уловок. В записях, оставленных Уго Альфонсо Касалом – коллекционером произведений искусства и эссеистом, активно работавшим в начале