Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

исчезли, приходится прибегать к тем, что привозят из Мексики: суровый удар по мифу о японской уникальности. Впрочем, наш гид в «Марухати» уверял, что мексиканские ничуть не менее прекрасны и столь же драгоценны. Продемонстрировав их, он уточнил, что существуют и достойные альтернативные решения по более доступным ценам – от стекла до полудрагоценных камней и определенных видов пластика. Он достал из ящика две коробки; цена у фишек разная, но, главное, разное происхождение: в одной – японские камни, в другой – корейские. Он попросил нас сделать выбор и сказать, какие лучше, но вопрос его был, скорее, риторический. Мы не могли разочаровать его, недооценив значимость японского ремесла, тем более что мы и так уже едва не спровоцировали конфликт.

Произошло это, когда речь зашла о гобанах. Мы поинтересовались, есть ли в магазине такие, на обратной стороне которых была бы игровая доска уменьшенного формата, то есть не канонические девятнадцать на девятнадцать пересечений (в го считаются пересечения, а не клетки), а тринадцать на тринадцать или даже девять на девять. Вопрос, казалось нам, обычный и понятный, потому что во время нашего весьма скромного обучения в Италии нам советовали делать первые шаги, избегая блужданий среди трехсот шестидесяти одного пересечения официальной доски – неодолимой темной чащи для новичка. Продавец испепелил нас взглядом. «У меня ничего подобного нет», – ответил он с видом, будто бы слегка оскорбленным, и, возможно, его обида была оправданна, ведь в «Марухати», несмотря на спартанскую простоту обстановки, приходят за ценными предметами и качественными ремесленными изделиями. За гобанами на девять пересечений, сделанными из фанеры, легкими и удобными для переноски, нужно идти в другое место, возможно, в какие-нибудь центральные магазины, полные огней и ярких красок, идеальные для тех, кто не способен понять определенные тонкости или, что еще хуже, кто не придает им значения. Одним словом, в отделы для иностранцев.

В итоге мы приобрели гобан из цельного дерева с изящной текстурой, но все же складной – единственный, который мог поместиться в чемодан. Однако же разительный контраст с традиционными гобанами был очевиден: те представляют собой доски из цельного дерева толщиной около тридцати сантиметров, невообразимо тяжелые, снабженные небольшими резными ножками в форме цветка. За подобным гобаном Хонъимбо Сюсай провел свою прощальную партию, сидя с идеально прямой спиной и с белым веером в руке, что запечатлено на фотографиях и о чем повествует Кавабата в своем знаменитом романе. Продавец показал нам каталог, чтобы мы посмотрели, как они прекрасны и как модели различаются рисунком древесных волокон. На игровой поверхности эти древесные узоры должны быть прямыми, чтобы не вносить путаницы в линии, определяющие пересечения и нанесенные черным лаком. На боковых же гранях они различаются, ибо могут спускаться вертикально или идти по диагонали, следуя причудливым изгибам годовых колец, сформировавшихся внутри самого ствола. Наконец, если использованная древесина была взята точно из центра ствола, прожилки на боковой стороне образуют симметричную дугу.

Материал всегда один и тот же: древесина кая, хвойного дерева, типичного для юга Японии. «Это японская кая, – заверил нас продавец, – из китайского дерева здесь у нас ничего нет». Торрея орехоносная – та самая кая – при должной обработке и просушке не деформируется и не раскалывается; главное же – она обладает выдающейся плотностью и насыщенностью в том, что касается прожилок, цвета и даже аромата. Ну и, конечно, структура древесины: настолько она особенная, что вместе с умением мастера создать под поверхностью доски нечто вроде резонаторного ящика, порождает нежный и приятный звук, когда игрок, удерживая камень между указательным и средним пальцами, опускает его на доску. Отчетливый щелчок, задающий ритм партии, – деталь не обязательная, но животворящая для искусства игры, которое именно в звуке обретает – помимо множества нематериальных – ощутимую точку соприкосновения с родственными ему боевыми искусствами.

Последний мэйдзин

Го пережило в Японии три исторические эпохи, на протяжении которых оттачивались как инструменты игры, так и ее стратегии. Игра, привезенная из Китая в VIII веке, завоевала расположение при дворе Нары, а затем и Хэйанкё (Киото), став привычным времяпрепровождением высшей аристократии – как мужчин, так и женщин, хотя, учитывая гендерное разделение той эпохи, «смешанная» партия была немыслима. В «Повести о Гэндзи» – романе, который можно читать как энциклопедию придворных обычаев X–XI веков, – мы неоднократно встречаем упоминания партии в го. Первый раз в этом тексте мы встречаемся с го в тот момент, когда главный герой, Гэндзи Блистательный, падкий на новые любовные победы, подглядывает, оставаясь невидимым, за двумя молодыми женщинами, поглощенными игрой. Все это, надо сказать, очень соответствует духу произведения. В «Повести о Гэндзи» описан финал партии, который так или иначе показывает, что игроки не обладают высшим уровнем мастерства и что, по крайней мере, одна из двух женщин не особенно-то и сосредоточена и считает го развлечением, призванным разнообразить скучные дни. Ее компаньонка и вовсе намерена прервать партию: она считает, что игра зашла в тупик, что продолжать ее нет смысла, любые ходы бесполезны и пора подводить итоги. Что же до нашего героя, то главный его интерес, кажется, сосредоточен не на том, чтобы определить, кто из юных дам искуснее, а на том, чтобы оценить их красоту, изящество нарядов и отточенность жестов.

Партия между мужчинами, в свою очередь, описана в одной из последних глав – так называемых глав Удзи. На этот раз играют император и молодой Второй советник из дома Гэндзи. И здесь тоже не создается впечатления, что к игре относятся сколько-нибудь серьезно; она становится поводом, чтобы с дипломатической осторожностью поднять деликатный вопрос: в завуалированной, на первый взгляд непроницаемой игре намеков правитель дает понять о своем желании выдать замуж за собеседника свою дочь. Наконец, более внимательными к игре кажутся две сестры, которые в главе «Бамбуковая река» (Takegawa) оспаривают друг у друга «право собственности» на прекрасное вишневое дерево. Но даже в этом случае мы видим, что в центре внимания находится скорее приз, нежели сама игра. Выходит, нет оснований полагать, что во времена Гэндзи го считалось интеллектуальной задачей или – тем более – искусством: так называемый «Путь го» был еще очень далек от того дня, когда по нему отправятся истинные, одержимые игроки. Даже в живописных версиях – свитках и иллюстрациях, относящихся к сценам игры, все, что касается го, то есть гобан и расстановка камней, предстает как второстепенный элемент. Зритель таких изображений будто бы смотрит на игру глазами Гэндзи, тихонько подсматривающего за тем, как сияют длинные волосы героинь, как их придворные наряды ниспадают, собираясь в нежные складки.

Все меняется в конце XII века, с рождением новой Японии – государства сёгунов. На этом этапе материальная составляющая игры ценится больше, нежели ее символические подтексты. Чтобы как-то представить себе, что понимали под «вещественностью» в те времена, можно обратиться к гравюре Куниёси Утагавы (относящейся, впрочем, к XIX веку и включенной в серию «Зерцало героев нашей страны»). На ней изображен знаменитый воин Сато Тадано́бу: атакованный врагами во время игры в го, он защищается, бросая в них тяжелые гобаны.

Однако го полюбилось не только лишь за эту возможность «нецелевого использования». Игра постепенно входит в жизнь воинов, сопровождает их на поле боя, учит концентрироваться, оценивать силы и намерения противника, защищаться, нападая, и нападать, защищаясь, разрабатывать новые стратегии окружения. Ибо в этом и есть суть го: суметь окружить противника, самому при этом не оказавшись в окружении. Умелый полководец стремится перенести правила и стратегии с игровой доски в реальность. Неслучайно три великих объединителя Японии – Нобунага Ода, который первым пригласил мастера Хонъимбо Сансу в свою ставку в 1582 году, Хидэёси Тоётоми и Иэясу Токугава – были страстными поклонниками го