Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

и прилагали усилия для его защиты и развития, хотя, будучи в реальности безжалостными к врагам, возможно, трактовали игру несколько по-своему. Среди утонченных особенностей, какими славится го, – отсутствие цели уничтожить противника, как в шахматах, где побеждает тот, кто убивает вражеского короля, невзирая на собственные потери. Лучшая же партия в го, как утверждают пуристы, – это победа, когда ты всего лишь на одно очко впереди, но при этом твои позиции отстроены так, что они защищены от любых атак соперника. И – самое главное – ты не стремишься захватить все территории противника. Настоящее мастерство – не в жадности и тотальном уничтожении врага, а в точном расчете, контроле и балансе.

В эпоху Токугава го совершенствовалось во всех отношениях – этому способствовали как общая эволюция общества, так и целенаправленная политика сёгуната. Главной целью этой политики была тотальная регламентация го, как, впрочем, и всех остальных сторон жизни японцев. Но в данном случае маниакальная страсть к контролю привела к неожиданно положительным результатам.

Профессионалами го становились те, кто входил в специальную академию, пользовавшуюся государственной поддержкой и финансированием.

И это при том, что параллельно существовали независимые, строго иерархичные школы, чьи основатели оставили неизгладимый след в японской культуре. В их числе – монах Хонъимбо Санса, а также Ригэн Хаяси, Инсэки Иноуэ и Сантэцу Ясуи. Власть и вовсе учредила нечто вроде министерства по делам го – «годокоро», и возглавил его тот, кто и по сей день считается величайшим игроком в истории, – Хонъимбо Санса. Система, призванная служить оплотом стабильности, не выдержала смерти Сансы. Уход мастера породил бесконечную череду интриг и соперничества. Впрочем, именно это противоборство четырех великих школ и стало залогом пылкого изучения тактики и стратегии. Школы эти также обеспечили и сохранение титула мэйдзин (эксперт, мастер), впервые пожалованного Сансе и с тех пор присваиваемого его преемникам пожизненно. Так, с XVII века и до первой половины XX века история го разворачивается как череда эпох, подобных периодам в истории Японии, с той лишь разницей, что они ознаменованы не именем императора, а именем правящего мэйдзина. Согласно этому древнему правилу, последним из мэйдзинов стал как раз таки Сюсай (при рождении – Ясухиса Тамура), который также носил титул Хонъимбо, ибо именно в этой школе сформировался как мастер.

В эпоху мира, ознаменовавшую сёгунат Токугава, профессиональному управлению го сопутствовал и массовый любительский интерес, возраставший по мере укрепления новых «буржуазных» сословий. Игра сделалась неотъемлемой частью повседневности, захватывающим времяпрепровождением, о чем свидетельствуют многие сэнрю – короткие поэтические произведения, повторяющие структуру хайку с их семнадцатисложной метрикой. Получившие популярность в XVIII веке во многом благодаря Хатиэмону Караи, известному под именем Сэнрю, эти стихотворения фокусируются не на природе, как хайку, а на человеческих поступках и бытовых мелочах, делая это зачастую с откровенностью, переходящей в комизм. Естественно, сэнрю не могли обойти вниманием го и то, как эта игра пленяла простых людей.

«Всего одну партию еще» —

так начали они игру…

а на дворе уж утро.

Другие сэнрю подмечают любопытные житейские детали. К примеру, если муж, вернувшись домой, вдруг приходит в ярость без видимой причины, жена может быть уверена: он проиграл партию в го. Или вот: после игры с другом, которого пригласили в гости, муж просит жену принести саке. И по одному лишь тону его голоса она сразу понимает – выиграл он или проиграл. Порой сэнрю высмеивают и неопытного игрока, который спохватывается лишь после того, как все его камни «уже убиты». Но есть сэнрю и о профессионалах, включая последнего Мэйдзина, главного героя романа Кавабаты: в том тексте сообщается, как увлеченный игрок продолжает обдумывать прошлые и будущие ходы даже в часы отдыха:

Глубокой ночью

и потолок

становится гобаном.

Реставрация Мэйдзи и открытие страны Западу нанесли тяжелый удар по го, по крайней мере, по его профессиональной составляющей. Из того, что осталось от феодализма, например, крупный ежегодный турнир в замке Эдо или платные приглашения от различных даймё, «федерация» го черпала основную часть средств к существованию. Традиция на этом этапе стала восприниматься как нечто негативное, до такой степени, что власти даже упразднили академию, основанную Иэясу, а вместе с ней и денежное содержание ее членов. Школы переживали кризис и держались лишь благодаря непререкаемому авторитету великих мастеров, таких как Хонъимбо Сюэй, наставник Сюсая. Лишь некоторое время спустя, в надежде вновь создать стабильную организацию – как в финансовом плане, так и с точки зрения доверия со стороны ее членов, – вмешался щедрый и свободомыслящий меценат, основав в 1924 году Нихон Ки-ин, Японскую ассоциацию го. Им оказался Киситиро Окура, наследник дзайбацу, носившего его имя, президент Imperial Hotel в Хибии – одного из знаковых зданий Токио первых лет прошлого века. В послевоенное время он открыл сеть отелей «Окура», которые и по сей день считаются одними из самых престижных в Японии. Так наступили новые времена, запустив процесс трансформации мира го – подспудный, почти незаметный на каждом отдельном этапе, но уже неудержимый. Именно этот процесс и описан в романе Кавабаты, показан изнутри, что особенно ценно, предлагая читателю целостное видение, где факты разбавлены чувствами и страстями главных героев.

В начале прошлого века го, можно сказать, вступило в полосу забвения, и, выйдя из нее, утратило былую яркость своих ритуалов. Отныне его все реже воспринимали как средство духовного восхождения, как символ и в то же время воплощение тайных принципов, что позволяют и даже предписывают проводить параллели между мастером, выверяющим победный ход, и монахом, стремящимся к просветлению. Кавабата показывает, как тот, прежний мир рушится на глазах, и виной тому в том числе война на Тихом океане. Меняется и сама тональность бытия: все становится приземленнее, осязаемее, обыденнее, хотя писатель и не исключает надежды на новое Возрождение. В самой манере осмыслять современность и скорбеть о ней проявляется различие Кавабаты с западным писателем Германом Гессе. В те же самые годы Гессе постигал суть го через призму своего западно-христианского философского мировоззрения, а также и через серьезный интерес к востоковедению. И если Кавабата уходит в ностальгическую рефлексию, предпочитая элегические тона драматическим, фиксируя чувства, а не ход мысли, то Гессе в «Игре в бисер» размышляет об общественной роли культуры и долге интеллектуала, используя метафору игры, что предстает мистической интерпретацией го.

Как и в го, ее цель – создание связей, но не между камнями (или бисером), а между самыми абстрактными формами художественного выражения и знания – прежде всего, музыкой и математикой.

Между событиями, описанными в «Мастере игры в го», свидетелем которых Кавабата выступил в качестве корреспондента газеты Tokyo Nichinichi, и моментом публикации романа (1951) прошло тринадцать лет. То были трагические годы, которые полностью изменили как облик, так и душу Японии. Писатель, конечно же, сполна испытал на себе их влияние, и потому в его тексте можно разглядеть параллели между уходом в прошлое традиционного го и судьбой самой Японии – страны, сокрушенной военным поражением и американской оккупацией, что принесла с собой не только новый миропорядок, но и совершенно иную культуру. Впрочем, повествование полностью лишено политических отсылок. Речь идет лишь об игре, о той самой партии и о том, что происходит вокруг нее. Чем не доказательство и подтверждение того, что го – отдельный, самодостаточный мир? На самом же деле нет. И это всего лишь иллюзия, самообман. Чтобы понять это, достаточно вспомнить, что партия, ход которой является смыслообразующим элементом романа, была организована – в рамках распространенной в то время практики – газетой. И цель у этой газеты была одна: продать как можно больше экземпляров. Более того, оба игрока согласились участвовать и подписали обязательные контракты лишь потому, что гонорар