Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

На самом деле, вокруг той партии сложилось много обстоятельств, которые и позволили – если здесь вообще уместно это заезженное определение – признать ее исторической и увидеть в ней предвестие поворотного момента в судьбе го. Еще более сложные и запутанные сюжеты привели к тому, что в последующие годы, вплоть до нашего времени, го породило стольких мастеров и страстных любителей. Эволюция игры затронула и те аспекты, которые Кавабата, кажется, отказывается принимать в расчет: ее распространение по всему миру и закат той «японской исключительности», что с такой гордостью отстаивает Кавабата на страницах своего романа – как перед западными народами, так и перед китайцами.

В этой прихотливой череде событий проступает образ Нихон Ки-ин, оставшегося воплощением стабильности и преемственности. Мы пришли в новую штаб-квартиру в районе Итигая (прежнее здание было разрушено американскими бомбардировками в 1945 году), чтобы посмотреть на турнир. Это были соревнования низшего ранга для юных игроков, проходившие в просторном зале на первом этаже. Говорят, что после многолетнего растущего безразличия молодого поколения к го тенденция переломилась благодаря появлению в 2003 году сёнэн-манги «Хикару но го», где юного главного героя по имени Хикару вдохновляет на путь мастерства дух учителя эпохи Хэйан, покончившего с собой после того, как его ложно обвинили в жульничестве.

Колоссальный успех был, конечно же, обусловлен сюжетом, напоминающим роман воспитания с изрядной долей очарования игры го. В залах Нихон Ки-ин, за стеллажами, ломящимися от книг по игровой технике, выстроились безупречные ряды столов с гобанами и шахматными часами, а по бокам – кресла для игроков. Вся обстановка казалась оформленной на западный манер: не было ни татами, чтобы сидеть, скрестив ноги, ни драгоценных гобанов ручной работы. Правда, один такой – дорогой – мы все-таки обнаружили в представительской комнате на первом этаже Нихон Ки-ин, предназначенной для самых важных партий. Там, помимо прекрасного гобана традиционного типа, в нише-токономе висела каллиграфия Кавабаты, давшая название самому залу – «Югэн-но ма»: «Глубинная тайна», или, в более поэтичном переводе, «Сокровенная глубина». Слово «югэн» заключает в себе целую философскую концепцию, которую можно определить как «сумрак, что предстоит рассеять». В эпоху Средневековья этот концепт стал одной из основ эстетики. Чтобы полностью настроить сознание на волну золотого века го, Нихон Ки-ин явно не хватает татами, замененных светло-голубым ковром, будто из детской комнаты в американском городке.

Ил. 15. Женский турнир в го

Чернила на полотне

Значение места действия в связи с игрой го нельзя недооценивать. И роман Кавабаты – с его пристальным вниманием к окружающей обстановке – яркое тому доказательство. Это внимание рождается из двух противоположных потребностей, которые в итоге составили славу произведения: с одной стороны – верность истории, хроника в ее самом ортодоксальном понимании, точная до такой степени, что некоторые страницы книги едва ли не дословно следуют репортажам, которые сам писатель составлял годами ранее; с другой – углубление в связи и взаимодействия меж явлениями и персонажами, рефлексия, граничащая со сплином, но при этом совершенно необходимая, чтобы хоть как-то приблизиться к пониманию психологии целой эпохи. Неслучайно уже на первой странице романа автор задерживает взгляд на приморском курорте Атами, самом знаменитом месте отдыха для жителей Токио, расположенном в сотне километров от столицы. По-средиземному лазурное море, изумрудно-зеленые горы, мягкий климат, несмотря на то что зимой те горы часто покрываются снегом. Именно в Атами главный герой приезжал каждый год в надежде спастись от ледяных зим столицы. Именно в Атами он испускает последний вздох. Он, Хонъимбо Сюсай, мастер го, давший название роману. Известие о его смерти появляется в начале книги и на ее последних страницах, создавая тем самым кольцевую композицию повествования, символизируя конец самой игры, которой Сюсай посвятил всю свою жизнь. Но это также и символ тихого угасания усталого, ожесточенного, больного человека, явно не готового приспособиться к новым временам. И пред этим человеком Кавабата, а вместе с ним и рассказчик, за которым он скрылся, избрав имя Урагами Акио, испытывает великое восхищение – за его необычайное мастерство игрока в го, но также и чувство привязанности – за его слабости, а подчас и недостатки.

Вот на таких эмоциях и заканчивается роман: последний, до жалости пронзительный образ мастера незадолго до его смерти, образ, сохранившийся в памяти рассказчика: иссохший, худой человек, в чьем теле не осталось и следа того величия, какое отличало его в лучшие годы, когда он сражался с соперниками. Образ немощного старика, почти не способного стоять на ногах: за стеклянной дверью гостиницы «Урокоя», где он тогда снял номер, Сюсай смотрит вслед удаляющемуся Урагами.

Мастер предложил пообедать и поговорить, но я сказал, что сегодня очень холодно; в другой раз, когда будет теплее, я с удовольствием приглашу его в ресторанчик Дзюбако или Тикуё. Мастер любил поесть жареных угрей. Снег в тот день так и искрился*.

Атами служит лишь обрамлением для истории, чья суть – прощальная партия мастера – разворачивается в другом месте. Отеля «Урокоя», где 18 января 1940 года скончался Сюсаи, ныне не существует. Он был разрушен американскими бомбардировками, затем отстроен заново, но, видимо, не сумел соответствовать новым требованиям времени и вскоре попал под неустанный каток обновления. Славу же этому месту по-прежнему приносит горный источник – «горячая вода Косавы». Удивительное зрелище, когда из скал вырывается обжигающий пар. С его помощью, благодаря предусмотрительно оставленной для посетителей сеточке, можно сварить яйцо вкрутую. Разумеется, общий облик города разительно отличается от описанного Кавабатой – тогда он был явно более «японским», нежели сегодня. С 1976 года Атами назначили побратимом Сан-Ремо из‑за сходства их природы и климата. А нам же, когда мы отправились туда в классическую воскресную поездку из Токио, он напомнил Монте-Карло со своей мариной – пусть и более скромной, чем в княжестве – это видно и по размерам, и по уровню судов, что там швартуются, – но все же словно бы намекающей на элитарный туризм. Вдоль набережной выстроились пальмы, а отели и жилые комплексы громоздятся друг на друге, карабкаясь по крутому горному хребту во имя священного принципа: с террасы непременно должно быть видно море. Однако же чисто японские черты город вновь обретает в связи с чествованием писателя Коё Одзаки и его самого знаменитого, хоть и незавершенного произведения – «Золотой демон» (Konjiki Yasha). Празднество в честь Коё Одзаки, проводившееся в 1940 году, как, впрочем, и сейчас, семнадцатого января, только что завершилось, когда пришла весть о кончине Хонъимбо Сюсая. Кавабата замечает, что день этой смерти отныне стал «днем, который жителям Атами легко запомнить». К тому же эта дата возвращает нас к «яркой луне января, сияющей над заливом Атами» – той самой луне, что с высоты взирает на знаменитую сцену «Золотого демона», где Омия и Канъити, двое влюбленных, встречаются в последний раз. Они обречены на разлуку, потому что Омия согласилась выйти за другого. Девушка просит у Канъити прощения, но тот с горечью и жестокостью отвергает ее, произнося ставшие знаменитыми горестные слова:

Запомни, что я скажу тебе. В будущем году, в этот же месяц и в эту же ночь, слезы мои затмят луну. Где бы я ни был, я буду ненавидеть тебя и рыдать, как рыдаю сегодня.

Но одних слов мало, и Канъити с силой отталкивает Омию, распростертую у его ног. Этот выразительный жест стал даже более знаменит, чем его гневная тирада. Канъити прекрасно сознавал, что был предан из‑за своей бедности, и позже он сполна