Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

бедную, унылую или неприбранную свою комнату; тем более, если ему угодно изобразить себя мертвым, он не будет рисовать себя гниющим под саваном в деревянном ящике. Он солгал бы». Ibid. P. 370–371.

[J 4a, 2]

Бодлер в эссе о Банвиле сопрягает мифологию и аллегорию, развивая далее мысль: «Мифология есть словарь живых иероглифов». Ibid. P. 371.

[J 4a, 3]

Связь модерна с демоническим: «Модерная поэзия соотносится сразу с живописью, музыкой, скульптурой, искусством арабесок, философией смеха, аналитическим умом… Возможно, кое-кто увидит в этом симптом развращенности. Но этот вопрос мне не хотелось бы прояснять в этом месте». Тем не менее после упоминания Бетховена, Матюрена, Байрона, По на следующей странице об этом говорится следующее: «Я хочу сказать, что модерное искусство подчиняется сущностно демонической тенденции. И похоже, что эта инфернальная сторона человека… укрупняется с каждым днем, как если бы дьяволу было весело набирать вес, прибегая к искусственным процедурам, по образу и подобию этих скотоводов, что закармливают род человеческий на скотных дворах, приготавливая для себя более питательную пищу». Charles Baudelaire. L’art romantique. P. 373–374. Понятие демонического появляется всякий раз, когда понятие модерна связывают с католицизмом.

[J 4a, 4]

О Леконте де Лиле: «Моя природная предрасположенность к Риму не мешает мне чувствовать всё, чем я должен насладиться, читая его греческие поэмы». Ibid. P. 389–390. Хтоническое мировидение. Католицизм.

[J 4a, 5]

Чрезвычайно важно, что модерн выступает у Бодлера не только как сигнатура эпохи, но и как энергия, благодаря которой он напрямую усваивает античность. Из всех отношений, в которые вступает модерн, его отношение к античности исключительное. Так представляется Бодлеру воздействующая на Гюго «фатальность, в силу которой… он так трансформировал античную оду и античную трагедию, то есть довел их до тех форм поэзии и драмы, с которыми мы знакомы». Ibid. P. 401. («Отверженные») [813]. Это воздействие Бодлер обнаруживает и у Вагнера.

[J 5, 1]

Жест, которым ангел карает нечестивца: «И разве не полезно, чтобы время от времени поэт, философ ухватили самолюбивое Счастье за волосы и сказали ему, тыкая лицом в кровь и нечистоты: „Посмотри на свое творение и испей его чашу“». Ibid. P. 406. («Отверженные») [814].

[J 5, 2]

«Церковь… эту Аптеку, где никто не вправе задремать!» Ibid. P. 420. («Госпожа Бовари») [815].

[J 5, 3]

«Госпожа Бовари по своей энергичности, честолюбию, а также мечтательности осталась мужчиной. Подобно Палладе, вышедшей в полном вооружении из мозга Зевса, этот причудливый андрогин сохранил всю притягательность мужской души в прелестном теле женщины». И дальше о Флобере: «Все мыслящие женщины будут благодарны ему за то, что он возвысил существо слабого пола до столь высокого могущества <…>, и за то, что он наделил этот двойственный характер расчетливостью и мечтательностью, образующими совершенное существо». Ibid. P. 415, 419 [816].

[J 5, 4]

«Истерия! А почему бы этой физиологической тайне не стать основой и подоплекой литературного произведения – тайне, которую пока не разъяснила Академия медицинских наук и которая, проявляясь у женщин в виде растущего, не дающего дышать кома в груди <…>, у нервических мужчин выражается в общей расслабленности и склонности к самым разным эксцессам?» Charles Baudelaire. L’art romantique. P. 418 («Госпожа Бовари») [817].

[J 5, 5]

Из статьи «Пьер Дюпон»: «Невозможно, к какой бы вы партии ни принадлежали <…>, чтобы вас не тронуло зрелище этого болезненного множества людей, вдыхающего пыль в мастерских, спящего среди мерзких насекомых <…>; этого тяжело дышащего и изнемогающего множества, которое бросает взгляд, исполненный печали, на солнце и тень больших городских парков». Ibid. P. 198–199 [818].

[J 5a, 1]

Из статьи «Пьер Дюпон»: «Ребяческая утопия школы искусства для искусства, исключающая мораль и зачастую даже страсть, в силу необходимости была бесплодной… Когда некий поэт, временами неловкий, но почти всегда величественный, заявляет на пламенном языке о святости восстания 1830 года и воспевает бедствия Англии и Ирландии, несмотря на скудные рифмы, несмотря на плеоназмы… вопрос был исчерпан, и отныне искусство было неотделимо от морали и полезности». Ibid. P. 193. Этот пассаж относится также и к Барбье.

[J 5a, 2]

«Оптимизм Дюпона, его безграничная вера во врожденную доброту человека, его фанатичная любовь к природе образуют самую значительную часть его дарования». Ibid. P. 201.

[J 5a, 3]

«Я нашел… в „Тангейзере“, „Лоэнгрине“ и „Летучем голландце“ превосходный метод построения, дух порядка и деления, напоминающий архитектуру античных трагедий». Ibid. P. 225. («Рихард Вагнер и „Тангейзер“ в Париже) [819].

[J 5a, 4]

«Если по выбору своих сюжетов и драматическому методу Вагнер приближается к античности, то по страстной энергии своего выражения он сейчас наиболее истинный представитель природы модерна». Ibid. P. 250 [820].

[J 5a, 5]

Бодлер в «Философском искусстве» – статье, посвященной в основном Альфреду Ретелю [821], пишет: «…и место действия, и обстановка, и утварь (см., например, у Хогарта) – словом, всё представляет собой аллегорию, намек, иероглифы, ребус». Ibid. P. 131 [822]. Следом он ссылается на истолкование Мишле «Меланхолии I» Дюрера [823].

[J 5a, 6]

Вариант пассажа о Мерионе в «Живописцах и офортистах» (1862), который цитирует Жеффруа: «Совсем недавно один молодой американский художник, мсье Уистлер, выставлял <…> серию офортов <…>, изображающих берега Темзы; легких, оживленных, словно импровизация или вдохновение, – восхитительный беспорядок такелажа, рей и канатов; хаос туманов и закрученных винтом струй дыма, глубокая и замысловатая поэзия громадной столицы <…>. Мсье Мерион, подлинный тип совершенного офортиста, не преминул ответить на этот вызов <…>. По терпкости, утонченности и твердости своего рисунка Мерион напоминает лучшие творения старинных офортистов. Редко доводилось мне видеть более поэтичное отображение естественной торжественности огромного города. Величественное нагромождение камня; колокольни, перстом указующие в небо; обелиски Индустрии, изрыгающие в небосвод клубы дыма; колоссальные строительные леса на ремонтируемых монументах, накладывающие на твердокаменную архитектуру свою ажурную архитектуру, исполненную столь парадоксальной красоты; бурные небеса, дышащие гневом и обидой; глубина перспективы, усугубленная мыслью о всех драмах, что в ней заключены, – здесь не забыт ни один из сложных элементов, составляющих скорбную и славную декорацию цивилизации». Charles Baudelaire. L’art romantique. P. 119–121 [824].

[J 6, 1]

К эссе о Гисе: «Празднества Байрама… из глубины которых является, будто белесое солнце, непреходящая грусть почившего султана». Ibid. P. 83 [825].

[J 6, 2]

К эссе о Гисе: «Наш наблюдатель всё время точно на своем посту: повсюду, где текут глубокие и властные желания, Ориноко человеческих сердец – война, любовь, игра». Ibid. P. 87 [826].

[J 6, 3]

Бодлер в роли антипода Руссо в максиме из эссе о Гисе: «Как только мы оставляем порядок необходимостей и потребностей и переходим к порядку роскоши и удовольствий, мы видим, что природа диктует лишь преступление. Именно непогрешимая природа сотворила отцеубийство и антропофагию». Ibid. P. 100 [827].

[J 6, 4]

«Весьма трудно застенографировать», – так характеризует Бодлер в «Гисе», в весьма модерном духе, движение экипажа. Ibid. P. 113 [828].

[J 6, 5]

Заключительные фразы в «Гисе»: «Он повсюду искал преходящую, мимолетную красоту наличной жизни, характер того, что читатель позволил нам назвать модернитетом. Зачастую причудливый, неистовый, непомерный, но всегда поэтичный, мсье Гис сумел сосредоточить в своих рисунках горькую или пьянящую терпкость вина Жизни». Ibid. P. 117 [829].

[J 6a, 1]

Фигура «модерна» и фигура аллегории должны соотноситься друг с другом. «Горе тому, кто в античном искусстве изучает что-то кроме