Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

чистого искусства, логики, общего метода! Погружаясь в это слишком глубоко… он отрекается… от привилегий, предоставляемых обстоятельством; ибо почти вся наша оригинальность происходит от отпечатка, который время накладывает на наши ощущения». Charles Baudelaire. L’art romantique. P. 72 [830]. («Поэт современной жизни»). Но привилегия, о которой пишет Бодлер, опосредованно распространяется и на античность: печать времени, запечатлевающаяся на ней, вытесняет из нее аллегорическую конфигурацию.

[J 6a, 2]

К «Сплину и идеалу» – вот эти размышления из эссе о Гисе: «Модерн – это переходное, мимолетное, случайное – половина искусства, другая половина – в вечном и незыблемом… Чтобы всякий модерн удостоился стать древностью, следует, чтобы таинственная красота, которую человеческая жизнь сюда невольно вкладывает, была из него извлечена. Именно над этой задачей бьется г-н Г.» Ibid. P. 70 [831]. В другом месте (Р. 74) он говорит об «этом легендарном переложении внешней жизни».

[J 6a, 3]

Поэтические мотивы в теоретической прозе: «Закат романтического солнца» [832]: «Дендизм – это заходящее солнце; подобно закатывающейся звезде, он великолепен, не горяч и исполнен меланхолии. Но увы! в бурном приливе демократии… каждый день тонут последние представители человеческой гордыни» (Ibid. P. 95). Солнце: «В час, когда другие почивают, он (Гис) мечет на лист бумаги те же самые гневные взгляды, которые только что обращал на вещи, фехтуя карандашом, кистью, пером, плеская водой в потолок, вытирая перо о блузу – торопясь, неистовствуя, суетясь, словно боясь, как бы не ускользнули от него его образы, бранясь в одиночестве и подстегивая самого себя». Ibid. P. 67.

[J 6a, 4]

Новизна: «Ребенок всё видит по-новому; он всё время пьян. Ничто так не походит на то, что называется вдохновением, как радость, с которой ребенок поглощает форму и цвет… Именно этим глубоким и радостным любопытством объясняются завороженные и по-звериному экстатичные глаза детей перед лицом нового». Ibid. P. 62 [833]. Возможно, это проливает свет на неясное замечание в «Жизни и творчестве Эжена Делакруа»: «Можно сказать, что ребенок вообще в сравнении со взрослым много ближе к первородному греху». Ibid. P. 41 [834].

[J 7, 1]

Солнце: «шумное солнце, берущее приступом квадратики окон» (ibid. Р. 65), «пейзажи громадного города… получившие пощечины от солнца» (ibid. P. 65–66) [835].

[J 7, 2]

В статье «Творчество и жизнь Эжена Делакруа»: «Вся зримая вселенная представляет собой не что иное, как склад образов и знаков». Ibid. P. 13 [836].

[J 7, 3]

Из эссе о Гисе: «Прекрасное состоит из элемента вечного, неизменного <…>, и элемента относительного, обстоятельственного, который будет определяться… эпохой, модой, моралью, страстью. Без этого второго элемента, который подобен занятной, хрустящей, аппетитной корочке божественного пирожного, первый элемент остается неудобоваримым» (Charles Baudelaire. L’art romantique. P. 54–55) [837].

[J 7, 4]

К новизне: «Тебя бы я любил, о Ночь! Без звезд горящих / Чей свет мне говорит знакомым языком!» Fleurs du Mal. P. 139 [838] («Наваждение»).

[J 7, 5]

Для названия «Цветы Зла» важно позднейшее появление цветка в эстетике югендстиля. Это произведение наводит мосты между taedium vitae римлян и югендстилем.

[J 7, 6]

Надо бы разобраться с отношением По к латинской классике. Интерес Бодлера к технике композиции мог бы вывести его – в конечном счете – к римской культуре так же верно, как его интерес ко всему искусственному вывел его к англосаксонской традиции. Последняя и определила c самого начала, через посредничество По, теорию композиции Бодлера. Тем насущнее вопрос: не отмечена ли она в конечном счете влиянием латинской классики?

[J 7, 7]

«Две подруги» – картина Курбе [839].

[J 7, 8]

Природа, по Бодлеру, знает лишь одну-единственную роскошь: преступление. Отсюда и значимость искусственного. Наверное, эту идею можно использовать, интерпретируя точку зрения, согласно которой дети наиболее близки к первородному греху. Не потому ли, что, буйные по своей природе, они не могут уклониться от злодеяния? Бодлер подразумевает, по сути, отцеубийство. (Ср.: L’art romantique. Р. 100.)

[J 7a, 1]

Ключом к освобождению от власти античности, которая может лишь предоставить композиционный канон (ср. в эссе о Гисе: ibid. Р. 72), для Бодлера является аллегореза.

[J 7a, 2]

Бодлеровская манера читать свои стихи. Он собрал друзей – Антонио Ватрипона, Габриэля Дантрага, Маласси, Дельво – «в каком-то скромном кафе на рю Дофин… Поэт сначала заказал пунш; затем, увидев, что мы были вполне благорасположены… стал читать голосом изысканным, тихим, певучим, обволакивающим, но в то же язвительным какую-то чудовищную вещь – то ли „Вино убийц“, то ли „Падаль“. Все были поражены живым контрастом между неистовством образов и показной невозмутимостью, пленительной и утонченной интонацией речи». Jules Levallois. Milieu de siècle. Mémoires d’un critique. Р. 93–94 [840] .

[J 7a, 3]

Пресловутая фраза: «„Я, как сын священника“ <…>; наслаждение, с которым он поедал орехи, поскольку представлял себе, что раскусывал черепа младенцев, эта история со стекольщиком, которого он с тяжеленной ношей якобы заставил подняться на седьмой этаж, после чего заявил, что не нуждается в его услугах [841], – сколько было этих безумств и очевидных небылиц, которые ему нравилось собирать». Ibid. P. 94–95.

[J 7a, 4]

Примечательное высказывание Бодлера о Готье (процитировано: Ibid. P. 97). Его можно обнаружить, как свидетельствует Шарль Ловенжуль [842] в последней главе «Истории сочинений Бальзака», в Écho des théâtres от 25 августа 1846 года, и звучит оно так: «Располневший, обленившийся, флегматичный – у него нет больше идей, он только и делает, что переливает из пустого в порожнее и перебирает жемчужины слов будто бусы осейджей».

[J 7a, 5]

Чрезвычайно любопытное письмо Бодлера Туссенелю: «Мой дорогой Туссенель, я очень хочу поблагодарить Вас за подарок. Я не знал истинной цены Вашей книги, признаюсь Вам в этом со всей наивностью и простотой… Уже давно я почти все книги отбрасываю с отвращением. – И уже давно я не читал ничего столь абсолютно поучительного и забавного. – Глава о соколе и птицах, которые охотятся для человека, – настоящий шедевр, не говоря уже об остальном. – Встречаются выражения в духе великих мастеров, крики истины – с неотразимым философским звучанием, такие как: „Каждое животное – это сфинкс“, или по поводу аналогии: „С каким нежным спокойствием отдыхает дух в убежище учения столь плодотворного и столь простого, для коего в созданиях Господа ничто не является тайной“! <…> Хорошо то, что Вы – поэт. Уже давно я утверждаю, что поэт суверенно умен <…> и что воображение – самая научная из всех способностей, потому как оно одно понимает всеобщую аналогию, или то, что мистическая религия называет соответствием. Но когда я пытаюсь опубликовать всё это, мне говорят, что я сумасшедший… Однако хорошо то, что у меня философский склад ума, который мне ясно показывает, что есть истина даже в зоологии, хотя я и не охотник, и не натуралист… С самого начала книги мне не дает покоя одна мысль – что Вы настоящий умница, запутавшийся в секте. В сущности, чем Вы обязаны Фурье? Ничем или какими-то крохами. Вы и без Фурье вполне состоялись бы. Человек разумный не ждал, пока явится на землю Фурье, чтобы понять, что Природа – глагол, аллегория, чеканка, отражение, если угодно… Ваша книга пробудила во мне множество задремавших идей – о первородном грехе и форме, отлитой по идее, мне случалось часто думать, что зловредные и омерзительные твари явились всего лишь оживанием, воплощением, пробуждением к материальной жизни дурных мыслей человека. Таким образом, природа целиком и полностью разделяет первородный грех. Не обессудьте за мою дерзость и бесцеремонность и поверьте, что я – всегда искренне