Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

чем больше сам город предоставляет поэту и человеку в моральной и интеллектуальной жизни. Когда жизнь… греческого мира сосредоточивается в таких крупных космополитических центрах, как Александрия и Сиракузы, в них расцветает пасторальная поэзия. Когда это место занимает Рим эпохи Августа… та же пастушеская поэзия… привольной природы возникает в „Буколиках“ и „Георгиках“ Вергилия. И во французском XVIII веке, в самую блистательную эпоху парижской жизни, также возвращаются пасторали наряду с возвратом к античности… Единственным поэтом, у которого можно встретить наброски в духе бодлеровского урбанизма (и прочих бодлеровских мотивов), был, возможно, в лучшие свои времена Сент-Аман». Albert Thibaudet. Intérieurs. P. 7–9 [892].

[J 13a, 3]

«Переходя от всех этих поэтов-романтиков к Бодлеру, мы переходим от декораций природных к декорациям из камня и плоти… Религиозный страх перед природой, который у романтиков был частью привычного отношения к природе, у Бодлера превратился в ненависть к природе» [?] [893].

[J 13a, 4]

Бодлер о Мюссе: «Если не считать поры первого причастия, то есть того возраста, когда всё, что касается публичных девок и „шелковых лестниц“, превращается в религию, я терпеть не мог этого мэтра вертопрахов, этих неприличий избалованного мальчика, который взывает к небесам и аду ради застольных авантюр, его мутных потоков грамматических ошибок и просодий, наконец, его совершенного бессилия постичь труд, посредством которого мечтание превращается в произведение искусства». Тибоде, цитирующий это высказывание (Intérieurs. Р. 15), приводит (Р. 16) [894] схожее с ним мнение Брюнетьера о Бодлере: «Это – Сатана меблированных комнат, Вельзевул табльдотов»

[J 13a, 5]

«Такой сонет, как „Прохожей“ [895], такой стих, как последний стих этого сонета… могли явиться лишь среди огромной столицы, где люди живут вместе, оставаясь друг другу чужими, один другому странником. Из всех столиц мира только Париж порождает естественным образом такие плоды». Ibid. P. 22 («Бодлер»).

[J 14, 1]

«Он заполучил в виде своего рода болезненного трофея то, что можно было бы назвать толщей воспоминаний, которая была такова, что он жил как бы в постоянной парамнезии… Поэт несет в себе живую длительность, которую пробуждают запахи… с которой они сливаются… Этот город <…> он тоже – длительность, закосневшая форма жизни, память… Если он полюбил <…> в Жанне Дюваль какую-то незапамятную ночь… то именно как символ… этой истинной длительности <…>, единосущной жизни и бытию Парижа, длительности этих весьма древних и помятых субстанций, которые, как ему представляется, формируют, как и сама столица, неисчерпаемые глыбы, залежи воспоминаний» (намек на «Маленьких старушек»). Ibid. P. 24–27 («Бодлер»).

[J 14, 2]

Тибоде возводит «Падаль» к «Комедии смерти» Готье и «Легенде веков» Гюго. Ibid. Р. 46.

[J 14, 3]

Тибоде очень точно указывает на связь между исповедью и мистификацией у Бодлера. Его гордость вознаграждает себя за первое вторым. «Похоже, что начиная с „Исповеди“ Руссо вся наша личностная литература происходит из поломанного предмета культурной мебели, перевернутой с ног на голову исповедальни». Albert Thibaudet. Intérieurs. P. 47. («Бодлер»). Мистификация образа первородного греха.

[J 14, 4]

Тибоде цитирует (ibid. Р. 34) высказывание 1887 года, в котором Брюнетьер называет Бодлера «чем-то вроде восточного идола, чудовищного и бесформенного, естественная бесформенность которого усугубляется причудливой цветовой палитрой».

[J 14, 5]

В 1859 году вышла поэма Мистраля «Мирейо» [896]. Бодлер был крайне возмущен успехом книги.

[J 14, 6]

Бодлер – Виньи: «Единственная похвала, которой я прошу для этой книги, это чтобы люди признали, что это не просто альбом, что у нее есть начало и конец». Ibid. P. 5 [897].

[J 14, 7]

Тибоде завершает свое эссе о Бодлере аллегорией больной музы, что, обретаясь на правом берегу Сены, на холме Растиньяка, подобна святой Женьевьеве с левого берега. Ibid. Р. 60–61 [898].

[J 14, 8]

«Из наших великих поэтов» Бодлер «пишет хуже всех, правда, есть еще Альфред де Виньи». Ibid. P. 58.

[J 14, 9]

У Пуле-Маласси была лавка в пассаже Принцев, тогда называвшемся Мирес.

[J 14a, 1]

«Фиолетовое боа и ниспадавшие на него длинные вьющиеся волосы с проседью придавали ему вид священника». Champfleury. Souvenirs et portraits de jeunesse. P. 144 («Встреча с Бодлером») [899].

[J 14 a,2]

«Он сам работал, не всегда сознательно, на недоразумение, которое изолировало его в том времени; он работал на него тем успешнее, что это недоразумение зарождалось в нем самом. В этом отношении показательны до болезненности личные заметки, опубликованные посмертно <…>. Как только он заговаривает о себе, этот несравненно тонкий художник удивляет своей неловкостью. Ему непоправимо не хватает гордости; до того, что он всё время считается с глупцами – чтобы их поразить, оскандалить или чтобы, наконец, сказать, что он с ними совсем не считается». André Gide. Charles Baudelaire. Introduction aux «Fleurs du mal». Р. XIII–XIV [900].

[J 14a, 3]

«„Не для моих жен, моих дочерей или моих сестер написана эта книга“, – говорит он, имея в виду „Цветы Зла“. Зачем ему нужно нас предупреждать? К чему эта фраза? О! Она написана исключительно из удовольствия выступить против буржуазной морали с этим выражением „мои жены“, которое выскочило как будто по недосмотру, но которым он сильно дорожит, поскольку в дневнике мы вновь с ним встречаемся: „Это не может оскандалить моих жен, моих дочерей или моих сестер“». André Gide. Charles Baudelaire. P. XIV.

[J 14a, 4]

«Бодлер наверняка является художником, о котором написано больше всего глупостей». Ibid. P. XII.

[J 14a, 5]

«„Цветы Зла“ посвящены тому, кем мнил себя Готье: магу и магистру французской словесности, чистому артисту, непогрешимому писателю: это был такой способ сказать: „Не обманывайтесь: я отдаю должное искусству, а не мысли; мои стихотворения будут хороши ни движением, ни страстью, ни умом, но формой“». Ibid. P. XI–XII.

[J 14a, 6]

«Негромким голосом в настоящее время он беседует с каждым из нас». Ibid. P. XV.

[J 14a, 7]

Леметр [901] в своем очерке «Бодлер», выходившем изначально частями в театральном разделе газеты Journal des débats по случаю публикации Крепе «Посмертных произведений и неизданной переписки», писал: «Хуже всего, я чувствую, что этот горемыка совершенно неспособен развить свои сивиллины заметки. Мысли Бодлера чаще всего не более чем претенциозное и тягостное лепетанье… Трудно вообразить себе менее философский ум». Jules Lemaitre. Les contemporains. IV série. P. 21. («Бодлер») [902]. Умствования!

[J 15, 1]

После Калькутты. «По возвращении он вступает во владение своим состоянием в 70 тысяч франков. За два года он растратил половину… Таким образом, в течение двадцати лет он живет на ренту с 35 тысяч франков, которые у него остались… Но в течение этих двадцати лет новых долгов он наделал всего лишь на 10 тысяч. Рассудите сами, мог ли он в таких условиях предаваться нероновым оргиям!» Ibid. P. 27.

[J 15, 2]

Бурже проводит сравнение между Леонардо и Бодлером: «Опасное любопытство одолевает внимание и принуждает к долгим мечтаньям перед этими загадками живописца или поэта. Если смотреть долгое время, загадка выдает свою тайну». Paul Bourget. Essais de psychologie contemporaine. I. P. 4 («Бодлер») [903].

[J 15, 3]

«Он мастер начинать пиесу словами торжественности одновременно трагической и сентиментальной, которую не забыть:

Какое мне дело, что ты мудра?

Будь прекрасна и грустна! [904]

Или еще:

Ты,