Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

[J 16a, 7]

По словам Шанфлёри [924], Бодлер охотно скупил остатки тиража «Салона 1845 года».

[J 16a, 8]

«Бодлер владел искусством видоизменять свою маску, будто каторжник по окончании срока». Champfleury. Souvenirs et portraits de jeunesse. P. 135 («Встреча с Бодлером») [925]. – Курбе жаловался, что никак не может закончить портрет Бодлера; каждый день тот выглядит иначе.

[J 16a, 9]

Пристрастие Бодлера к портеру.

[J 16a, 10]

«Бодлер не любил ни ромашек, ни гвоздик, ни роз; с живым восхищением он останавливался перед крепкотелыми растениями, напоминавшими удавов, бросающихся на свою добычу, или ощетинившихся ежей». Champfleury. Souvenirs et portraits de jeunesse. P. 143 [926].

[J 16a, 11]

Андре Жид в предисловии к «Цветам Зла» делает акцент на «центробежной и разъединяющей» силе (Р. XVII), которую Бодлер, как и Достоевский, знал изнутри и которая, чувствовал он, пребывает в антагонизме с его творческой силой [927].

[J 17, 1]

«Этот вкус к Расину, к Буало не был у Бодлера аффектацией… В „Цветах Зла“ содержалось еще кое-что, помимо „нового дыхания“ <…> Это был возврат к традиционному французскому стиху… Даже в нервическом недомогании Бодлер сохраняет что-то здоровое». Remy de Gourmont. Promenades littéraires. Р. 85–86. («Бодлер и сон Гофолии») [928].

[J 17, 2]

По (процитировано в: ibid. P. 371, «Маргиналия об Эдгаре По и Бодлере»): «Достоверность греха или заблуждение, включенное в поступок, зачастую

составляют единственную и неодолимую силу, заставляющую нас его совершить».

[J 17, 3]

Конструкция «Нервного расстройства Бодлера» Рене Лафорга (1931) [929]. В детстве Бодлер присутствовал при соитии то ли своей няни с кем-то, то ли своей матери с мужем (первым или вторым?); таким образом, он оказался в положении troisième amour; эта роль зафиксировалась; он стал вуайеристом; посещал бордели чаще как соглядатай; из-за той же самой фиксации на зрении стал критиком, который чувствует потребность в объективности, чтобы «ничего не упустить из виду». Принадлежит к определенному типу пациентов. «Видеть для них – это значит летать, подобно орлу, выше всех и вся и достичь всемогущества посредством идентификации как с мужчиной, так и с женщиной… Это такие существа, которые развивают в себе пагубный вкус к абсолюту <…> и, находя убежище в сфере чистого воображения, теряют власть над своим сердцем» (p. 201, 204).

[J 17, 4]

«Бессознательно Бодлер любил Опика, и именно для того, чтобы отчим его тоже полюбил, он без конца его провоцировал… Если в чувственном мире поэта Жанна Дюваль играла ту же роль, что и Опик, то можно понять, почему Бодлер… был одержим ею в сексуальном плане. Тогда выходит, что этот союз был… скорее гомосексуальным и Бодлер играл в нем главным образом пассивную роль – роль женщины». Remy de Gourmont. Promenades littéraires. P. 175, 177.

[J 17, 5]

Друзья временами называли Бодлера «монсеньор Браммелл».

[J 17, 6]

О навязчивой лжи у Бодлера: «Для этих изощренных и мятущихся умов выразить истину спонтанно, напрямую – это значит то же самое, что преуспеть… в инцесте, то есть там, где этого можно достичь, просто следуя „здравому смыслу“ <…> Однако в том случае, когда нормальная сексуальность вытесняется, здравый смысл обречен на неудачу». Ibid. P. 87.

[J 17, 7]

Анатоль Франс о Бодлере (Anatole France. La vie littéraire. III [930]). «Его легенда, сотворенная поклонниками и друзьями, изобилует деталями дурного вкуса (p. 20). Прежалкое создание, встреченное в ночи на сомнительной улице, приобретает в его сознании трагическое величие: семь демонов сразу (!) и всё таинственное небо всматривается в эту грешницу, чья душа в опасности. Он уверяет себя, что самые гадкие поцелуи прогремят на веки вечные, и к минутным знакомствам примешивает восемнадцать столетий всякой дьявольщины (p. 22). К женщинам его влечет только то, в чем он наверняка вымотает себе душу. Он не любовник, он даже не развратник, если бы разврат не был бы нечестивостью в высшем смысле… Он оставил бы женщин в покое, если бы не питал надежды, что через них он будет оскорблять Бога и доводить до слез ангелов» (p. 22).

[J 17a, 1]

«В сущности, в нем всегда жило полуверие. Ум у него был совершенно христианским. Сердце и сознание оставались пустыми. Рассказывают, что как-то раз знакомый морской офицер показал ему маниту, которого он привез из Африки, чудовищного божка, вырезанного из дерева каким-нибудь негритенком. – „Вот уродина“, – сказал моряк и отбросил маниту с презрением. „Осторожно! – сказал испуганно Бодлер. – А вдруг это настоящий бог“. Это было самое глубокое высказывание, которое он когда-либо изрекал. Он верил в неведомых богов в основном ради удовольствия богохульствовать». Anatole France. La vie littéraire. P. 23. («Шарль Бодлер»).

[J 17a, 2]

Письмо Пуле-Маласси от 16 февраля 1860 года [931].

[J 17a, 3]

«Несмотря на множество опровержений, гипотеза о поразившем Бодлера прогрессивном параличе прожила полвека и до сих пор царит в умах. Тем не менее речь идет о грубейшем заблуждении, которое не основано даже на видимости истины и которое легко опровергнуть. Бодлер умер не от прогрессивного паралича, а от размягчения мозга, вызванного апоплексическим ударом <…>, разрушением мозговых артерий». Louis-Antoine-Justine Caubert. La névrose de Baudelaire. P 42–43 [932]. Против диагноза общий паралич высказывается также Раймон Триаль в своей диссертации «Болезнь Бодлера» (Raymond Trial. La maladie de Baudelaire. P. 69) [933]. Но он видит в заболевании мозга следствие сифилиса, тогда как Кобер не совсем уверен в наличии сифилиса у Бодлера (p. 46) [934]. Он цитирует Ремона и Вуавенеля: «Бодлер был… жертвой склероза мозговых артерий». Remond et Voivenel. Le génie littéraire. P. 41 [935].

[J 17a, 4]

Кабанес в Chronique médicale от 15 ноября 1902 года в статье «Садизм у Бодлера» выдвинул тезис о том, что Бодлер был «садистическим сумасбродом» (fou sadique) (p. 727) [936].

[J 18, 1]

Дюкан о путешествии Бодлера «в Индию»: «Он поставлял скот английской армии <…>, разъезжал на слонах и писал стихи». А потом следующее замечание: «Меня уверяли, что эта история неправдоподобна; мне рассказал ее сам Бодлер, усомниться в его правдивости у меня нет никакого права, возможно, он просто грешил избытком воображения». Maxime Du Camp. Souvenirs littéraires. II. P. 60 [937].

[J 18, 2]

Весьма характерно для славы, которая настигла Бодлера еще до того, как он опубликовал свои главные произведения, высказывание Готье: «Боюсь, что с Бодлером будет то же самое, что с Петрюсом Борелем. Во времена нашей юности… мы говорили: „Гюго напрасно пыжится, как только Петрюс начнет печататься, о нем все забудут“. Сегодня нам угрожают Бодлером, говорят, что, когда он издаст свои стихи, Мюссе, Лапрад, я – мы все испаримся, как туман; не могу в это поверить, Бодлер прогорит, как и Петрюс Борель». Ibid. P. 61–62.

[J 18, 3]

«Бодлер как писатель имел большой недостаток, о котором он даже не догадывался: он был невеждой. То, что он знал, он знал хорошо, но знал он мало. История, физиология, археология, философия – всё это ему было чуждо… Внешний мир его не интересовал; возможно, он его видел, но уж точно не изучал». Maxime Du Camp. Souvenirs littéraires. P. 65.

[J 18, 4]

Из суждений учителей лицея Людовика Великого о Бодлере: «Об уме» – «Немного извращенный вкус» (по риторике). «Иногда довольно рассеян и, как сам заявляет, убежден, что история совершенно бесполезна» (по истории). – Письмо к отчиму от 11 августа 1839 года о прошедших экзаменах: «Мои экзамены были