Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

[J 19a, 8]

Бодлер о «Цветах Зла» – своей матери: «Но эта книга, которая называется „Цветы Зла“ – и этим всё сказано, – облечена, как Вы увидите, зловещей и холодной красотой; она была написана с неистовством и долготерпением» [962].

[J 19 a, 9]

Письмо Анжа Пешмежа [963] Бодлеру, февраль 1866. Корреспондент выражает свое восхищение оттенками чувственности в языке поэта (ср.: Ernest Seillière. Baudelaire. Р. 254–255 [964]).

[J 19a, 10]

Бодлер приписывает Гюго «вопрошающий поэтический характер» («caractère poétique interrogatif»).

[J 20, 1]

Вероятно, существует связь между бодлеровским слабоволием и тем могуществом, которым иные наркотики в определенных обстоятельствах наделяют человеческую волю. «Феерий зодчий, направлял / Я течь по прихоти моей / Смиренный океанский вал / В туннель, на ложе из камней» [965].

[J 20, 2]

Внутренний опыт Бодлера. – «Несколько исказили смысл, когда слишком настаивали на теории универсальной аналогии, сформулированной в сонете „Соответствия“, и упускали из виду это мечтанье, которое благоприятствовало Бодлеру… В его существовании бывали моменты деперсонализации, забвения себя и сообщения с „явленными раями“… Под конец своей жизни <…> он отречется от мечтательности, <…> списывая на склонность к мечтаньям свое моральное падение». Albert Beguin. L’ âme romantique et le rêve. Р. 401, 405 [966].

[J 20, 3]

В своей книге «Парнас» (André Thérive. Le Parnasse [967]) Терив отмечает, что в основе очень многих стихотворений Бодлера лежит тесная связь с живописью или графикой. Он видит в этом черту, характерную для поэтов-парнасцев. Далее он обнаруживает в поэзии Бодлера взаимопроникновение тенденций Парнаса и символизма.

[J 20, 4]

«Тенденция даже природу рассматривать сквозь призму тех картин, которые были нарисованы другими. „Гигантша“ – Микеланджело; „Парижский сон“ – Мартин [968]; „Мадонне“ – барочная статуя с испанской капеллы». Ibid. P. 101.

[J 20, 5]

Терив находит у Бодлера «…неловкости, в отношении которых сегодня задаются вопросом, не являются ли они верхом изящества». Ibid. P. 99.

[J 20, 6]

В журнале Mercure de France от 15 мая 1921 года, в двухнедельном обзоре под заголовком «Выдумка о Бодлере», оспаривается причастность Бодлера к консервативной газете Le Journal du Châteauroux, номера которой автор обзора Эрнест Гобер просмотрел от корки до корки и связал возникновение анекдота с А. Понруа, другом Бодлера из Шатору, от которого анекдот перекочевал к Крепе (Mercure de France. CXLVIII. P. 281–282) [969].

[J 20, 7]

Удачное выражение Доде о Бодлере: «…у тебя такой же пароль, как у Гамлета». Leon Daudet. Les pèlerins d’Emmaüs. P. 101 [970] («Бодлер: недомогание и „аура“»).

[J 20, 8]

Тема «… утверждения некоего таинственного присутствия – как за вещами, так и в глубине души – присутствия Вечности. Отсюда – навязчивые видения настенных и башенных часов и потребность выйти из собственной жизни посредством необъятного продолжения памяти предков и предшествующих существований». Albert Béguin. L’âme romantique et le rêve. II. P. 404 [971].

[J 20a, 1]

Роже Аллар полемизирует с введением Гийома Аполлинера к изданию Бодлера (L’œuvre poétique de Charles Baudelaire avec une Introduction et des notes de Guillaume Apollinaire) [972]. Аполлинер выдвигает тезис, что Бодлер, положивший начало духу модерна, едва ли сам участвовал в его развитии; его влияние на современность ослабело. Бодлер – скрещенье Лакло и По. Аллар возражает: «По нашему мнению, два писателя, точнее, две книги оказали на Бодлера глубокое влияние… Одна – „Влюбленный дьявол“ Казота, другая – „Монахиня“ Дидро». К этому два замечания: «Аполлинер не мог не назвать автора „Влюбленного дьявола“ в примечании к последнему стиху сонета „Одержимый“: „Возможно, мы не ошибемся, если скажем, что Казот был промежуточным звеном, соединившим в мыслях Бодлера дух писателей Революции и дух Эдгара По“ (2). В издании, подготовленном мсье Аполлинером, можно прочесть поэму, приложенную к одному из писем к Сент-Бёву:

…око более черное и более голубое, нежели Монахиня,

непристойная и больная история которой каждому известна [973].

Через несколько строчек в этом стихотворении встречается набросок одной строфы к „Лесбосу“». Roger Allard. Baudelaire et «L’Esprit nouveau». Р. 10 [974].

[J 20a, 2]

Леон Доде в эссе «Бодлер: недомогание и „аура“» (Le malaise et «l’aura») поднимает вопрос, не играл ли Бодлер по отношению к отчиму Опику и своей матери роль Гамлета?

[J 20a, 3]

Виньи написал «Масличную гору» [975] отчасти для того, чтобы опровергнуть Де Местра, влиянию которого он подвергся.

[J 20a, 4]

Жюль Ромэн сравнивает (Jules Romains. Les hommes de bonne volonté. II. Crime de Quinette. P. 171 [976]) фланёра с «прекрасным пловцом» Бодлера, «который млеет в волне» [977].

[J 20a, 5]

Сравнить «В сердце бессмертном, которое всё время хочет цвести» («Солнце» [978]) с «Когда для сердца пришла пора свой виноград снимать, / Жить – это зло» (Semper eadem [979]). Эти формулировки связаны у Бодлера с обостренным художественным сознанием: цветок – для дилетанта, плод – для мастера.

[J 20a, 6]

Эссе о Дюпоне было заказано издателем.

[J 21, 1]

Стихотворение к Саре 1839 года. В нем есть строфа:

Ради туфель она душу свою продала;

Но Бог благой посмеялся бы, если бы рядом с гадиной этой

Я строил бы из себя Тартюфа и обезьянничал высокомерно,

Ведь я торгую своими мыслями и хочу быть автором [980].

[J 21, 2]

«Злополучный стекольщик» [981] – сравнить с «бескорыстным поступком» Лафкадио [982].

[J 21, 3]

Когда, исполнив сердце надеждой и отвагой,

Ты изо всей силы хлестал торгашей отвратных,

Когда стал господином наконец, раскаянье

Не ранило тебя, копье опередив?

Дескать, речь идет о раскаянье за то, что был упущен случай провозгласить диктатуру пролетариата. Так несуразно комментирует Сейер «Отречение святого Петра» [983] (Seillière E. Baudelaire. Р. 193 [984]).

[J 21, 4]

По поводу строк «Сафо, умершая в день своего богохуления, / Когда, оскорбив измышленные культ и ритуал…» Сейер замечает (ibid. Р. 216): «Вполне очевидно, что бог, объект этой „августейшей“ религии, которая дополняется богохульством и оскорблением традиционных ритуалов, есть не кто иной, как Сатана». Разве не кощунство любовь к юноше?

[J 21, 5]

Из некролога Жюля Валлеса [985] «Шарль Бодлер», который вышел 7 октября 1867 года в La rue: «Продлится ли его бессмертие лет десять? (Р. 190.) Не лучший, впрочем, момент для библеистов-клерикалистов и библеистов-кабаретистов! Какую насмешливую и подозрительную эпоху мы переживаем! И ее уже давно не прерывают ни рассказы о кошмарах, ни зрелища экстазов. Уже то, что подобная кампания предпринимается в это время, когда она была открыта Бодлером, свидетельствует, что мы не видим дальше собственного носа (p. 190–191). И почему он не стал преподавателем риторики или торговцем амулетами – этот дидактик, который хотел выставить себя громовержцем, этот классик, который хотел эпатировать благопристойного буржуа и который оставался, по замечанию Дюзолье, истеричным Буало и ходил по кафе изображать из себя Данте?» (Р. 192.) Несмотря на в корне неверную оценку роли бодлеровского творчества, некролог