Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

не лишен проницательных мыслей, особенно в отношении облика Бодлера: «Было в нем что-то от священника, старухи и актеришки. Это был именно актеришка». Некролог перепечатан в книге Андре Бийи Les écrivains de combat [986]; впервые опубликован в La situation.

[J 21, 6]

Характерные упоминания звезд у Бодлера (в издании Дантека) [987]: «Тебя бы я любил, о Ночь! Без звезд горящих, / Чей свет мне говорит знакомым языком! / – Затем, что пустоты и тьмы ищу кругом» («Наваждение». Р. 161 [988]). Концовка «Обещаний лица»: «О этот мягкий мрак, податливый поток / Беззвездной Ночи, Ночи темной!» [989] «Но света нет с пустых небес: Ни звезд в ночи, ни солнца днем» («Парижский сон» [990]. I. Р. 116). «Пусть небо и вода куда черней чернил» («Путешествие». I. Р. 149) [991]. Ср., с другой стороны, «Глаза Берты» (I. P. 169), единственное значимое исключение, и еще, пожалуй, созвездия и эфир в «Ипполите и Дельфине» и «Путешествии». Между тем весьма показательно, что в «Старушках» звезды не упоминаются ни разу.

[J 21a, 1]

«Веселый мертвец» мог бы представлять собой ответ на фантазии По о тлении. «Скажите мне, есть ли еще какие пытки…» [992]

[J 21a, 2]

Язвительная интонация звучит в строке, где о звездах говорится: «В тот час, как девственные звезды / Усталые глаза смежат» («Погребение») [993].

[J 21a, 3]

Бодлер вводит в поэзию сексуально перверсивного персонажа, отыскивающего предмет своей страсти на улице. Примечательно, но через строку «Я же, как сумасброд, судорожно сжавшись…» он проделывает это в одном из самых совершенных образцов любовной лирики («Прохожей») [994].

[J 21a, 4]

Образ большого города, жители которого пугаются соборов: «Дремучие леса, вы меня страшите – как соборы» («Наваждение») [995].

[J 21a, 5]

«Путешествие», VII: «Придите и пьянитесь отрадою престранной / Полудня сего, которому конца и края нет» [996]. Не слишком ли смело видеть в настроении, выпадающем на это время суток, нечто, свойственное лишь большому городу?

[J 21a, 6]

Главный сокровенный образ в «Балконе»: беззвездная ночь, обнимающая влюбленных, которые мечтают о закате после восхода солнца: «Ночь сгущалась… дымною стеною» [997].

[J 21a, 7]

Взгляд, с которым сталкивается глазами бодлеровская «прохожая», соотнести с контрастирующим образом в стихотворении Георге «Об одной встрече»:

Взгляд мой сечет и режет дорогу…

<…>

Сладкое тело в движении вижу

Тонкий изгиб для объятий готовый.

Сны не посмеют надвинуться ближе,

Дрогнет мираж и явится новый [998].

Stefan George. Hymnen. Pilgerfahrten. Algabal. Berlin: Bondi, 1922. S. 22–23 [999].

[J 22, 1]

«Престранный взгляд галантной дамы / Скользит по нам, как лучик белый» [1000] – так начинается последнее стихотворение, и этот странный взгляд, вызывающий неудержимые слезы у того, кто встретится с ним, будучи безоружным, сумел выдержать Берг. Но, как и для Бодлера, этот продажный взгляд стал для него взглядом из доисторического прошлого. Фонарь-луна большого города светит ему из эпохи гетер. Ему нужно лишь отразить его свет, словно в озере, и банальное превращается в давно былое; товар девятнадцатого века открывает свое мифическое табу. В таком духе Берг написал „Лулу“». Теодор Визенгрунд Адорно. Концертная ария «Вино» (в: Willi Reich. Alban Berg. Mit Bergs eigenen Schriften und Beiträgen von Theodor Wiesengrund-Adorno und Ernst Křenek. S. 106 [1001]).

[J 22, 2]

Что насчет растяжения неба в композиции гравюр Мериона?

[J 22, 3]

«Утренние сумерки» [1002] играют ключевую роль. Утренний ветер разгоняет облака мифа. Открывается взгляд на людей и их поступки. Предвестие революционного марта брезжит в этом стихотворении. (Оно было написано, очевидно, уже после 1850 года.)

[J 22, 4]

Необходимо со всей ясностью развернуть антитезу аллегории и мифа. Бодлер благодарит гения аллегории за то, что его не поглотила бездна мифа, сопровождавшего его всю жизнь.

[J 22, 5]

«Поскольку глубины суть множества, одиночество Виктора Гюго становится захваченным, кипучим». Gabriel Bounoure. Abimes de Victor Hugo. Р. 39 [1003]. Автор подчеркивает пассивность в восприятии толпы Виктором Гюго.

[J 22, 6]

«Ночные мысли» Гёте:

Вы мне жалки, звезды-горемыки!

Так прекрасны, так светло горите,

Мореходцу светите охотно,

Без возмездья от богов и смертных!

Вы не знаете любви и ввек не знали!

Неудержно вас уводят Оры

Сквозь ночную беспредельность неба.

О! какой вы путь уже свершили

С той поры, как я в объятьях милой

Вас и полночь сладко забываю! [1004]

[J 22 a, 1]

Следующая аргументация, родившаяся в эпоху, когда упадок скульптуры проявился, очевидно, раньше, чем упадок живописи, весьма показательна. Бодлер разворачивает тот же ход мысли в отношении скульптуры с точки зрения живописи, который сегодня применим к живописи с точки зрения кино. «Картина всего лишь то, чего она хочет; на нее можно смотреть исключительно в ее свете. Живопись – всего лишь точка зрения; она исключительна и деспотична: вот почему само выражение живописца намного сильнее». Baudelaire. Œuvres. II. Р. 128. («Салон 1846 года») [1005]. Выше читаем (Р. 127–128): «Зритель, который обходит скульптурную фигуру кругом, может выбрать сотню точек зрения, за исключением верной» [1006]. Ср.: [J 4, 7].

[J 22a, 2]

О Викторе Гюго, около 1840 года: «В то же время он всё больше и больше понимал, что если человек – одиночное животное, то одиночка – человек толпы [p. 39]. <…> Именно Виктор Гюго передал Бодлеру ощущение лучезарной жизни толпы и научил его, что множество и одиночество являются для активного и плодотворного поэта равноправными обратимыми понятиями… Но какое различие между одиночеством, в которое ввергал себя охваченный сплином художник в Брюсселе, пытаясь завоевать неотчуждаемое индивидуальное спокойствие, и одиночеством мага Джерси, преследуемого своими темными привидениями! <…> Такое одиночество – не оболочка, не некое Noli me tangere, а сосредоточение индивидуума в своем отличии. Это – участие в космической мистерии, вступление в царство изначальных сил». Gabriel Bounoure. Abîmes de Victor Hugo. Р. 39–41 [1007].

[J 22a, 3]

Цитата из первого тома «Ожерелья дней» (Collier des jours), которую приводит Реми де Гурмон в своей книге «Жюдит Готье» (Remy de Gourmont. Judith Gautier. P. 15) [1008]: «Нас прервал звонок и вскоре бесшумно вошел, чуть поклонившись, престранный персонаж. Он выглядел как священник без сутаны. А, вот и наш Балделариус, вскричал отец, не подав гостю руки». Далее Бодлер мрачно шутит над прозвищем Жюдит: Ураган.

[J 23, 1]

Теодор де Банвиль видел, как «рядом с тихим Асселино на диване Лепелетье сидел неистовый Бодлер, будто Гёте в гневе». Leon Daudet. Le stupide XIX siècle. P. 39–40 [1009].

[J 23, 2]

Л. Доде в связи со стихотворениями «…Простосердечная служанка, к которой ревновали вы» [1010] и «Смерть! Старый капитан!» [1011] говорит о ронсаровском взлете (ср. Léon Daudet. Le stupide XIXe siècle. P. 140).

[J 23, 3]

«Мой отец встречал Бодлера и рассказывал мне, что тот выглядел как желчный и чудной принц в окружении