Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

Вошла в мое сердце плачевное… [905]

Или:

Как скотина раздумчивая, на песке разложившись,

Пожирают они глазами дали морей… [906]

Paul Bourget. Essais de psychologie contemporaine. P. 3–4.

[J 15, 4]

Бурже видит в Бенжамене Констане, Амьеле, Бодлере родственные души, умы, определяемые «аналитическим умом», типы, отмеченные влиянием декаданса. Подробное приложение к «Бодлеру» посвящено «Адольфу». Помимо «аналитического ума», в качестве элемента декаданса у Бурже названа скука. – Третья, последняя глава эссе о Бодлере, «Теория декаданса», развивает тему в духе заката Римской империи.

[J 15, 5]

1849 или 1850 год: Бодлер рисует по памяти голову Бланки (см.: Philippe Soupault. Baudelaire. P. 15) [907].

[J 15, 6]

«Это – целый набор ухищрений, волевых ограничений. Попробуем отметить некоторые из них. Реализм смешивается с идеализмом. Речь идет об утрированном и снисходительном описании самых унылых деталей физической реальности, в то же самое время – о рафинированном переложении идей и верований, которые в высшей степени превосходят то непосредственное впечатление, которое производят на нас тела. – Это – союз самой сокровенной чувственности и христианского аскетизма. Отвращение к жизни, экстаз жизни, – пишет где-то Бодлер… Кроме того, в любви – союз презрения и обожания женщины… Женщина рассматривается как рабыня, как скотина <…>, в то же время к ней обращены те же знаки почитания, те же молитвы, что и к Непорочной Деве. Или же на нее смотрят как на всемирную ловушку <…>, обожают в силу ее пагубного могущества. И это не всё: в тот самый момент, когда как будто выражается самая пылкая страсть, старательно изыскивается… самая непредвиденная форма <…>, то есть нечто такое, что подразумевает высшее хладнокровие и даже бесстрастие… Тут верят или делают вид, что верят в дьявола; рассматривают его поочередно или одновременно то как зачинателя Зла, то как великого Павшего или главного Жертвователя; находя удовольствие в выражении его нечестивости на языке <…> верующих. Тут предают проклятию прогресс; с презрением отзываются о промышленной цивилизации этого века… и в то же время наслаждаются особой живописностью, которую эта цивилизация привнесла в человеческую жизнь… Полагаю, что именно здесь обретается сущностное усилие бодлерианства: всё время соединять два порядка противоположных чувств… и в сущности две разнонаправленные концепции мира и жизни – христианскую и иную или, если угодно, прошлое и настоящее. Словом, это – шедевр Воли (пишу с заглавной, как Бодлер), последнее слово в изобретениях чувствований». Jules Lemaitre. Les contemporains. P. 28–31 [908] («Бодлер»).

[J 15а, 1]

Леметр замечает, что Бодлер и в самом деле, как намеревался, создал клише.

[J 15a, 2]

«Кровавая машина Разрушения» – где звучит эта фраза у Бодлера? В «Разрушении» [909].

[J 15a, 3]

«Он может быть представлен как законченный образчик парижского пессимизма – вот два слова, соединение которых некогда сочли бы странным. Paul Bourget. Essais de psychologie contemporaine. P. 14 [910].

[J 15a, 4]

Бодлер подумывал даже разместить на фронтисписе второго издания «Цветов» «Пляску смерти» Ланглуа [911].

[J 15a, 5]

«В этом человеке обитают одновременно три человека <…> Эти три человека исключительно современны, но еще более современен их союз. Кризис религиозной веры, жизнь в Париже и научный дух времени – они слиты до того, что кажутся неразделимыми… Вера уйдет, но мистицизм, пусть и изгнанный из сознания, сохранится в ощущении… Можно процитировать… примеры литургической терминологии, <…> использованной для прославления сладострастия… Или эта „проза“, диковинно отделанная в стиле латинского упадка, которую он озаглавил „Franciscæ meæ laudes“ [912]… Напротив, его либертинские нравы идут от Парижа. В его стихотворениях… представлены декорации парижского порока, равно как декорации католического ритуала. Он прошелся, это видно, и с каким дерзостным усердием, о чем можно догадаться, по самым злачным местам бесстыдной столицы. Он ужинал за табльдотами с набеленными девками, губы которых кровенеют на свинцово-серых масках. Он проводил ночи в домах любви и познал горечь рассветного солнца, освещающего сквозь обветшавшие занавеси еще более обветшалое лицо продажной женщины. Он отдавался… бездумному спазму, что излечивает от боли мышления. И в то же время вступал в беседы на всех перекрестках этого города… Он существовал как литератор… и оттачивал острие своего ума там <…>, где другие затупили бы свой навсегда». Paul Bourget. Essais de psychologie contemporaine. P. 7–9 [913].

[J 16, 1]

У Ривьера находим ряд удачных толкований поэтического мышления Бодлера: «Странная вереница слов! Иной раз как будто усталость в голосе… слово, переполненное слабостью: „И кто знает, обретут ли цветы, коими грежу, / В этой почве будто дюны отмытой / Пищу тайную, что им мощи придаст?“ [914] Или: „Кибела, что их любит, наращивает зелень свою“ [915]… Подобно тем, кто ощущает себя полновластным мэтром в том, что они хотят сказать, он ищет для начала понятия наиболее удаленные; затем он их подтягивает, умиротворяет, внедряет в них свойство, которое за ними не знали… Такая поэзия не может быть от вдохновения… И подобно тому как мысль, что созревает, <…> неспешно отрывается от мрака, коим она была, поэтическая струя удерживает от своей длительной осуществимости некую медлительность: „Люблю ваших вытянутых глаз свет зеленоватый“ [916]. <…> Каждое стихотворение Бодлера выливается в движение <…>. Оно – определенная фраза, вопрос, напоминание, взывание или посвящение, обладающее неким смыслом». Jacques Rivière. Études. P. 14–18 [917].

[J 16, 2]

Фронтиспис «Обломков», выполненный Ропсом [918]. Он обнаруживает в себе многогранную аллегорию. Эскиз заглавной гравюры «Цветов Зла» выполнен Бракмоном [919]. Бодлер описывает его так: «Второе издание „Цветов“. Здесь будет древовидный скелет, ноги и ребра образуют ствол, руки, раскинутые крестом, покрыты только что распустившимися листочками и почками, они прикрывают множество горшочков с ядовитыми растениями, расставленными рядами, как в оранжерее садовника» [920].

[J 16, 3]

Занятный взгляд Супо: «Почти все стихотворения в той или иной мере вдохновлены какой-нибудь гравюрой или картиной… Можно ли полагать, что он отдавал дань моде? Он боялся, что останется один… Слабость вынуждала его искать точки опоры». Philippe Soupault. Baudelaire. P. 64 [921].

[J 16a, 1]

«В годы зрелости, самоотречения он не обронил ни единого горького слова, ни единой жалобы на свое детство». Arthur Holitscher. Charles Baudelaire. P. 14–15 [922].

[J 16a, 2]

«Его образы… не стремятся ласкать наше воображение; они кажутся отдаленными и заученными, как эта перемена в звучании голоса, когда человек на чем-то настаивает… Подобно слову, что раздается в ушах, когда мы этого не ожидали, поэт вдруг рядом с нами: „Помнишь? Помнишь, что я сказал? Где это видели мы вместе, хотя друг друга не знали?“» Jacques Rivière. Études. P. 18–19 [923].

[J 16a, 3]

«Бодлер знал это ясновидение сердца, которое допускает не всё из того, что он испытывает… Это – колебание, подвешивание, укромный взгляд». Jacques Rivière. Études. P. 21.

[J 16a, 4]

«Стихи столь совершенные, столь выверенные, что поначалу не хочется придавать им весь смысл; несколько мгновений остается надежда, сомнение относительно их глубины. Но нужно дождаться». Ibid. P. 22.

[J 16a, 5]

Об «Утренних сумерках»: «Каждый стих без надрыва, с благочестием, пробуждает безотрадность». Ibid. P.29.

[J 16a, 6]

«Благочестие сердца, которое изнеможение заполняет экстазом… Он будет говорить о вещах преужасных, а неистовство почитания