Брежнев. Золотой век правления - Вячеслав Вячеславович Огрызко

над Медуновым в конце 1981 года. Одного из главных участников рыбного дела – бывшего замминистра Рытова – тогда приговорили к высшей мере наказания (его расстреляли весной следующего года). Потом посыпались аресты людей из команды Медунова. Под стражу были взяты Мёрзлый, Тарада и много кто ещё.

В ходе следствия почти у всех у них развязались языки. Особенно разговорился Тарада. А именно чрез него прокуроры надеялись выйти на Медунова. Но у Тарады вдруг случился инсульт, и он умер. И вопрос о хозяине Кубани повис в воздухе.

Так был ли Медунов всё-таки коррупционером, или все его прегрешения не носили криминального характера? Думается, кому-то было очень выгодно подвесить Медунова на крючок. Но почему? Он пользовался доверием у Брежнева. У него было немало шансов ещё в конце 1970-х годов перевестись в Москву и занять в столице какой-нибудь крайне важный пост. А в это время начался новый этап подковёрной борьбы за передел власти в Кремле. И Медунов, вполне вероятно, мог кому-то спутать все карты и помешать стать преемником Брежнева. Поэтому против него и развязали мощную кампанию. Кому-то очень было нужно выставить Медунова главным коррупционером страны.

Однако Брежнев очень долго Медунова не сдавал. Только летом 1982 года он разрешил Андропову перевести проштрафившегося партаппаратчика из Краснодара в Москву с сильным понижением (бывшего хозяина Кубани назначили одним из замов министра плодоовощного хозяйства СССР). А Кубань принял отозванный с Кубы посол Виталий Воротников.

Держал руку на пульсе до последних дней

В исторической науке сложилось мнение, будто Леонид Брежнев с конца 1970-х годов из-за своего тяжёлого состояния уже почти ни во что не вникал и не занимался решением сложнейших проблем ни в экономике, ни во внешней политике. И якобы даже кадры на ключевые посты расставлял не он, а соперничавшие друг с другом группировки Михаила Суслова, Юрия Андропова и Константина Черненко. Но это не совсем так.

Действительно, со здоровьем у Брежнева дела обстояли неважно. Ему всё чаще становилось плохо. Врачи регулярно требовали, чтобы он соблюдал полный покой и даже к рабочим бумагам не прикасался. И генсек периодически вынужден был от текущих дел отстраняться. Но это вовсе не означало, что он ко всему терял интерес. Один вопрос Брежнев, как бы он себя ни чувствовал, уж точно никогда не упускал – это вопрос личной власти. И покушаться на свои полномочия он при любой погоде никому не позволял.

Все эти разговоры, будто с середины 1970-х годов им постоянно поднимался вопрос об отставке, но соратники по Политбюро выступали против, служили всего лишь ширмой, способом проверить коллег на благонадёжность и своевременно выявить нелояльных ему функционеров.

Другой вопрос: борьба Брежнева за сохранение власти происходила на фоне резкого ухудшения дел в экономике.

Судите сами. 1979 год начался с катастроф. «В Москве, – записал в дневнике 5 января Анатолий Черняев, – целые районы оказались без электричества и в холоде. ‹…› Во многих домах температура не поднималась выше 12 градусов. Два дня в булочных не было хлеба. Не было молока». Хуже уже быть не могло.

Требовалось немедленно менять если не всю систему, то хотя бы укрепить несущие опоры. Всё говорило о том, что следовало срочно реформировать экономику. А что это означало? Нужна была новая команда эффективных управленцев, которая мобилизовала бы учёных и практиков на разработку срочных мер по выводу страны из кризиса. А кто такую команду мог бы сформировать? Тут ещё приближался XXVI съезд партии.

Брежнев, собравшись с силами, надумал проанализировать состояние дел во всей партии и в её руководящих органах. Секретарь ЦК Иван Капитонов в начале лета 1979 года ему подготовил справочные материалы.

Выяснилось, что по состоянию на 1 июня 1979 года численность членов партии (вместе с кандидатами) составляла 16 938 468 человек. Только в одной Москве партийцев было 1 015 208 человек. По-прежнему в партии преобладали рабочие (42,7 процента от общего числа). Правда, в высших парторганах, а именно в ЦК и Центральной ревизионной комиссии, рабочих из 511 человек было всего 28. Кстати, 26,5 процента членов партии имели высшее образование, а почти 25 тысяч человек являлись докторами наук. Но все ли коммунисты отвечали высоким критериям? Нет. Неслучайно только в 1978 году из партии были исключены 56 983 человека, а 203 900 получили партийные взыскания (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 320, лл. 152–195).

Отдельно Капитонов остановился на номенклатуре и партаппарате. По состоянию на 1 сентября 1978 года в аппарате ЦК имелось 23 отдела, в которых работали 1827 человек. Номенклатура ЦК составляла 21 242 должности. Из них прерогативой Политбюро являлись 1242 должности и Секретариата ЦК – 7982. Но смотрите: партийные кадры в номенклатуре ЦК составляли только 12,1 процента. Большая часть номенклатуры ЦК состояла из должностей министерств и ведомств (26,7 процента), заграничных представительств (16,9 процента) и военных (14,4 процента) (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 320, лл. 201–205).

Судя по всему, Брежнев склонялся к тому, что реформы следовало начинать сверху, и прежде всего – с подбора новых руководящих кадров, которые и стали бы осуществлять реорганизацию всей партийной жизни.

Понятно, что он не опускался до личного подбора кандидатов на все 21 242 должности, которые входили в номенклатуру ЦК. Его волновали прежде всего руководящие кадры в сфере экономики. Он понимал, что Косыгин в силу обострения своих болезней уже не тянул. Надо было срочно определяться, кто бы мог заменить председателя правительства. А ещё оставались вопросы и по Госплану, и по ключевым министерствам из экономического блока.

Одновременно на нашу непростую ситуацию накладывались мировые проблемы. На нас продолжали очень сильно давить американцы. Потом обострилась обстановка в Афганистане. А затем всё забурлило и в Польше.

И что было делать? Брежнев ведь не мог на всё разорваться. К тому же, ещё раз повторю, состояние его здоровья продолжало оставаться очень сложным. И это видел весь мир.

Готовя встречу президента США Картера с советским лидером, госсекретарь США Сайрус Вэнс 8 июля 1979 года направил своему боссу справку о том, насколько советский генсек был способен участвовать в переговорах и как его болезни следовало использовать в этих переговорах с выгодой для американской стороны. Он писал:

«Исполнение Брежневым своей роли в Вене будет зависеть от того, будет ли он на уровне для этого случая или нет. В своём лучшем виде он будет живым, чётко формулирующим свои мысли, демонстрирующим ум и хитрость, которые вознесли его наверх в жёсткой и жестокой политической системе. Он может продемонстрировать личное обаяние, а иногда и приземлённое чувство юмора.

Самая последняя информация о состоянии Брежнева указывает на то, что он сейчас в одном из своих лучших периодов, отрабатывал полный рабочий день и продемонстрировал немалую живость в дискуссиях в мае с Тито. Во время своего визита в Венгрию в начале этого месяца Брежнев, казалось, хорошо справлялся с публичными частями своей программы. Тем не менее его речь по венгерскому телевидению была записана заранее, перед тем как он покинул Москву.

Во всяком случае физическое состояние Брежнева резко ограничит то, что он в состоянии делать. Два часа – это примерно максимум, который он может проводит на переговорах, и ему потребуется долгий отдых между утренним и послеобеденным заседаниями. А на ужинах в конце дня на нём, очевидно, будет сказываться всё напряжение дневной активности.

Вследствие его непредсказуемого состояния и сокращающейся способности вникать в детали Брежнев тщательно программируется своими помощниками. На майской встрече с Жискаром реальный диалог во время пленарных сессий оказался очень трудным. Но это может измениться в Вене. Он, несомненно, начнёт чтение бумаги, приготовленной его помощниками, и это, включая время, необходимое для перевода, займёт много времени на всех четырёх запланированных встречах 16 и 17 июня» (цитирую по книге: К.Брутенц. 30 лет на Старой площади. М., 1996. С. 493).

Тем не менее Брежнев, когда встречался с Картером в Вене, кое в чём всё-таки добился для нас уступок.

Хуже оказалась ситуация с Афганистаном. В конце 1979 года под сильнейшим давлением Андропова, Громыко и Устинова Брежнев санкционировал ввод наших войск «за речку». Сейчас не буду спорить, насколько оправданным было это решение. Отмечу только, что ввод осуществлялся непродуманно. Кремль так и не прислушался к мнению начальника Генштаба Огаркова. Тот, с одной стороны, до последнего возражал против ввода наших