Брежнев. Золотой век правления - Вячеслав Вячеславович Огрызко

считал: «“Верхушка” пережила себя. И не только физиологически. Ни один крупный вопрос не обсуждался по существу. Не могут и не хотят. Первое – нет знаний. Второе – боязнь столкновения мнений».

Страна, как Бовину на тот момент представлялось, перешла в руки посредственностей. Сказано было резко, но, видимо, справедливо.

Не шахматы, а игра в бильярд, или Просчёты Брежнева на международной арене во второй половине 1970-х годов

Важный момент. Несмотря на участившиеся проблемы со здоровьем, Леонид Брежнев после XXV съезда КПСС поначалу не снижал своей активности на внешнеполитическом фронте. Какое-то время он не упускал из вида ни Запад, ни Восток. Его волновали как страны Варшавского договора, так и блок НАТО.

Возьмём лето 1976 года. Брежнев в Москве принял Индиру Ганди. Потом он в Крыму встретился с нашими друзьями по соцлагерю. А осенью генсек совершил поездки в Югославию и Румынию. И нигде лёгких переговоров у него не было.

Брежнев везде демонстрировал хорошее знание мировой обстановки и проблем в отношениях нашего государства с другими странами. И всюду он старался наступать.

Про одну из встреч Брежнева с зарубежными лидерами очень интересно написал Черняев (я имею в виду состоявшиеся беседы нашего генсека с венгерским лидером Яношем Кадаром в конце августа 1976 года). «Меня, – отметил он в своём дневнике, – поразила жёсткость, с какой Брежнев говорил о внешнеполитических и особенно идеологических вопросах (много жёстче, чем в Завидово перед XXV съездом). И в отношении проблем ФРГ—ГДР – “никаких послаблений” Шмидту, и в отношении идеологической непримиримости к шатаниям, осудил Ацела (член Политбюро ВСРП), который-де опасен своими либеральными замашками. Удивило меня и его заявление по поводу нового международного Совещания МКД. Мол, в практическую плоскость его ставить рано, но думать о формах, подходах, методах пора. Мы всё равно не дождёмся, пока китайцы согласятся на Совещание. И вся проблема единства МКД (несмотря на Берлин) у него сведена к новому Совещанию».

Тут надо пояснить. Да, на словах у нас в середине 1970-х годов процветала дружба с Восточной Европой. Но что скрывалось за лозунгами о вечной любви? Наши партнёры по соцлагерю пытались выжать из нас все соки. Они хотели регулярно получать чуть ли не задаром все ресурсы: нефть, газ, металл, химию и прочее, а заодно иметь дешёвые кредиты. При этом самые дальновидные политики из этих соцстран предвидели, что поставки сырья по бросовым ценам не будут вечными, и поэтому они разрабатывали планы по техническому перевооружению своей промышленности. И дальше всех пошла Венгрия, которая приступила к структурным реформам в экономике.

А как мы на это реагировали? Если говорить об уровне Кремля, то почти никак. В лучшем случае увещевали тех лидеров Восточной Европы, которые одновременно с корректировкой экономических планов вносили поправки и в политический курс своих стран.

Меж тем у нас во власти были люди, которые считали, что пришло время переводить сотрудничество с соцстранами на новые рельсы и руководствоваться не только идеологией, а и прагматизмом.

В частности, против льготных раздач всего и вся возражал Константин Катушев. Да, он весной 1977 года перестал быть секретарём ЦК. Его понизили. Но и после перехода в правительство на позицию зампреда по СЭВ кое-какие полномочия ему удалось сохранить.

В августе 1978 года Катушев внёс в Кремль записку о необходимости изменения подходов к сотрудничеству с соцлагерем. Он утверждал: «Некоторые ошибки в нашей экономической политике в восточноевропейских социалистических странах и в ряде развивающихся стран связаны с тем, что не уделялось должного внимания детальному изучению их потребностей, возможностей наших конкурентов, планов экономической политики этих стран. Весьма тесные политические взаимоотношения ещё не гарантируют, что не будет проблем в экономической сфере».

Но ближайшее окружение Брежнева убедило генсека, что Катушев зря паниковал.

Много ошибок Кремль во второй половине 1970-х годов совершил и в отношениях с Америкой и Западом. Наши дипломаты недооценили Картера. Когда он в 1976 году сменил на посту президента США Форда, помощник Брежнева по международным делам Александров-Агентов, да и верхушка МИДа, были убеждены, что новый заокеанский лидер продолжит курс на разрядку. Но у американцев появились совсем другие планы: вогнать нас в разорительную гонку вооружений и существенно ослабить советскую экономику.

Одними из первых раскусили новую политику Картера не наши аналитики, а немцы, причём из ФРГ, а не ГДР. В частности, беспокойство проявил министр обороны ФРГ Г. Лебер. По существовавшим тайным каналам окружение немецкого канцлера Гельмута Шмидта донесло до Москвы информацию о переменах в курсе администрации Картера. Кстати, Бонн так поступил не потому, что сильно переживал за нашу экономику и очень хотел укрепить советскую промышленность. Бонн преследовал свои интересы. Во-первых, он опасался, как бы Америка не превратилась в гегемона, который во всём будет насаждать свою волю и Западной Европе. И, во-вторых, той же ФРГ требовалась не новая мировая гонка вооружений, она стремилась к новому технологическому рывку, и поэтому нуждалась в нашем сырье, а заодно и в наших рынках для сбыта своих товаров.

С Бонном во многом тогда был солидарен и Париж. Он не случайно усиленно зазывал к себе Брежнева.

Визит советского лидера во Францию состоялся летом 1977 года. Он сразу привлёк к себе внимание всего мира. И вот почему. Это была первая поездка Брежнева за границу, после того как он стал совмещать два поста – генсека КПСС и советского президента.

Естественно, была очень важна деловая часть французского визита Брежнева. Члены советской делегации подписали с французами ряд соглашений, касавшихся, в частности, сотрудничества в сфере транспорта и химии.

Но мировую общественность волновала не только экономическая составляющая французского визита Брежнева. Все хотели посмотреть на физическую форму советского генсека, оценить состояние его здоровья, увидеть, с кем советский лидер по ходу переговоров чаще советовался, а главное – прощупать, появился ли у советского руководителя преемник.

Ещё в аэропорту западные журналисты обратили внимание на то, как по-разному держались французский и советский лидер. «Жискар, – писала 21 июня 1977 года газета Le Figaro, – улыбается. Брежнев кажется расслабленным и дружески машет рукой. Рядом с президентом Франции, подтянутым и загорелым, советский лидер выглядит грузным и приземистым, с уставшим лицом. Брежнев поворачивает голову, можно заметить слуховой аппарат, который он носит».

Вместе с Брежневым в Париж прилетели министры Андрей Громыко, Борис Бугаев, Николай Патоличев, два помощника генсека – Андрей Блатов, замзав Международным отделом ЦК Вадим Загладин, гендиректор ТАСС Леонид Замятин и замминистра иностранных дел Анатолий Ковалёв, а также внук советского лидера, студент одного из московских институтов. Понятно, что никто из членов делегации на преемника генсека не тянул. Но наблюдателям, тем не менее, бросилось в глаза, что Александров-Агентов вёл себя почти на равных с Громыко, хотя они имели разные ранги (всё-таки Громыко был министром и членом Политбюро, а Александров-Агентов ходил в помощниках генсека).

До ФРГ же Брежнев добрался лишь в мае 1978 года. В Бонне его встречал наш посол Валентин Фалин.

«Я, – вспоминал дипломат, – готовился к нему [визиту Брежнева в Западную Германию. – В.О.] с большим напряжением и нетерпением. Генеральный секретарь пребывал не в лучшей форме. Болезни преследовали его и физически, и ментально. Он терял контроль за развитием страны и её внешней политикой. Чрезмерно централизованная система в очередной раз забуксовала. Уже по одной этой причине визит не мог стать повторением первого.

Назревал искусственно раздувавшийся НАТО кризис вокруг носителей средней дальности. Сделал всё от меня зависящее, чтобы в результате обмена мнениями Брежнева с канцлером Шмидтом нашёлся консенсус по оружию так называемой “серой зоны”. Это могло бы, как мне представлялось, сдвинуть советского министра иностранных дел с его нелепой, тупиковой позиции – вот когда у Запада появятся ракеты, эквивалентные нашим “Пионерам” (СС-20), тогда и будем разговор говорить. Прорыв по оружию средней дальности с лихвой окупил бы приезд генсекретаря в ФРГ. Увы, конверсия мышления – дело куда коварнее конверсии в области вооружений.

Символическое назначение – продемонстрировать поступательное движение в советско-западногерманских отношениях, готовность углублять экономические связи, декларативную схожесть подходов к международной безопасности – визит, разумеется, выполнил. Это не меняло сути. Для Бонна восточная политика теряла самодовлеющее значение. Москва, в свою очередь, взирала на ФРГ как на младшего партнёра Соединенных Штатов и потому имевшего прикладное значение» (Валентин Фалин –