Брежнев. Золотой век правления - Вячеслав Вячеславович Огрызко

Короче: руководство отрасли ждало от Секретариата ЦК конкретных директив. А что оно услышало? Один член Политбюро, Кириленко, ограничился громким заявлением: «Это вопрос большой политики» (РГАНИ, ф. 4, оп. 44, д. 17, л. 125). А другой, Суслов, его поправил: «Это вопрос о хорошем отношении к людям». А решение о реформировании отрасли так и не было принято. Всё потонуло в общих словах.

А что, лучше обстояли дела в сельском хозяйстве? Мы в середине 1970-х годов были вынуждены, чтобы хоть как-то смягчить вопросы снабжения населения продуктами первой необходимости, закупать за границей до полумиллиона тонн мяса. И всё равно это нас не спасало. Целые регионы месяцами сидели на полуголодном пайке. Бесперебойно мясо и колбасу получали только Москва да Ленинград.

Да, находились отдельные умельцы, которые пытались что-то улучшить. Они даже пробивались к генсеку. В личном архиве Брежнева сохранилась записка советского лидера второму в партии человеку – Михаилу Суслову. «По своей инициативе т. Бородин, директор автозавода имени Лихачёва, – сообщил генсек 27 августа 1976 года своему коллеге, – пригнал в Крым [а Брежнев тогда там проводил часть своего отпуска. – В.О.] два ЗИЛа. Мы с тобой, будучи на заводе, мельком их посмотрели. Кроме этого, автобус, созданный, как он объяснял, на базе унифицированных деталей. Сделано этих машин мало. Объяснений было на целый час» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 317, л. 67).

Цели Бородина были очевидны. Выпускаемая московским ЗИЛом продукция перестала быть востребованной. Многие модели машин устарели. Бородин хотел модернизировать завод. Он передал генсеку в Крыму записку о необходимости строительства в Москве нового производственного корпуса площадью 57,3 тысячи квадратных метров и административно-бытовых помещений сметной стоимостью строительства 40 миллионов рублей.

Брежнев же растерялся. Во-первых, в казне отсутствовали лишние 40 миллионов рублей. Во-вторых, почему надо осваивать производство новых моделей машин непременно в Москве? В-третьих, а кто гарантировал, что новые разработки соответствовали мировым образцам, а не копировали вчерашний день Запада? «Что делать с этой бумагой <Бородина>, – признался генсек Суслову, – откровенно говоря, не знаю».

Простите, а для чего у нас существовали академические институты, министерства, отраслевые отделы ЦК? Что мешало поручить им провести экспертизу предложенных Бородиным проектов?

Иногда складывалось впечатление, что главная цель центрального партаппарата в середине 1970-х годов сводилась к тому, чтобы ублажать генсека и не посвящать его в реальные проблемы страны. Посмотрите, какие вопросы рассматривались на заседании секретариата ЦК. Каждую неделю кто-нибудь из секретарей ЦК предлагал отправить письма благодарности какому-нибудь заводу или передовику. Скажем, член Политбюро Фёдор Кулаков 7 июня 1976 года выступил с идеей подписать у Брежнева письмо Гиталову и другим известным механизаторам. А что, это письмо генсека могло как-то повлиять на уборку урожая?

В феврале 1977 года, как рассказывал в мемуарах Бовин, терпение лопнуло у трёх министров: Сергея Антонова, Петра Ломако и Анатолия Костоусова. Они на заседании правительства устроили бучу. Их сильно разозлил проект Совмина «О мерах по улучшению планирования народного хозяйства, стимулирования технического прогресса и повышения производительности труда». Три министра потребовали прекратить обманывать самих себя. Но сильно болевший Косыгин побоялся раздувать конфликт и ограничился одними пустыми обещаниями. На что он надеялся, осталось непонятным.

Естественно, чуда не произошло. Дела в народном хозяйстве пошли ещё хуже. Даже Бовин, который имел не экономическое, а юридическое образование, вынужден был констатировать: «И этот план <на 1977 год> летит. И план на 1978 год липовый. И пятилетка трещит по швам» (А. Бовин. ХХ век как жизнь. М., 2017. С. 310).

Я почему ссылаюсь на мнение Бовина? Дело в том, что его сразу после XXV съезда помощник генсека Цуканов вернул в группу составителей речей для Брежнева и, больше того, поручил ему писать разделы об экономике.

Осенью 1977 года Бовину дали задание: подготовить экономическую часть выступления генсека на декабрьском пленуме ЦК. Взяв под козырёк, бывший юрист сознательно всё заострил. Цуканов, который раньше сам не боялся генсеку говорить в глаза всю правду о плохом состоянии нашей экономики, в этот раз стушевался: его ведь пытался схарчить Черненко. Он посоветовал своему приятелю смягчить текст. Бовин вынужден был понизить градус критики. Но даже в переписанном виде текст речи генсека подтверждал: с экономикой у нас беда.

9 декабря 1977 года Брежнев «обкатал» этот текст на заседании Политбюро. Он выдал по первое число Госплану, который так и не научился представлять проекты директив на будущий год в начале осени. Далее генсек констатировал наши провалы. «Объёмы незавершённого строительства, – признал он, – достигли недопустимых размеров уже в текущем году» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 312, л. 112). Брежнев боялся, что в 1978 году эти объёмы увеличатся уже до 90 миллиардов рублей. Сильно он был озабочен и тем, что срывались задания пятилетки по госзакупкам скота и птицы.

Но всё это члены Политбюро знали и без Брежнева. Всех интересовало другое: как выйти из кризиса? «Для выполнения плана нужен план, – заявил во время обсуждения доклада генсека Дмитрий Устинов, – а его [плана] нет».

Брежнев попробовал в очередной раз мобилизовать всю партверхушку. И сам показал пример, отправившись в конце марта 1978 года на литерном поезде в поездку по Сибири и Дальнему Востоку.

Вообще у той поездки было несколько целей. Во-первых, генсек воочию хотел увидеть, как живёт провинция. Во-вторых, он рассматривал Сибирь как точки роста промышленности и сельского хозяйства. Сибирь должна была вытащить если не всю советскую экономику, то большую её часть. Генсек хотел сам разобраться, где имелись нестыковки и как устранить препоны, мешавшие развитию регионов. Показательна в этом плане была его остановка в Иркутске. С одной стороны, его заинтересовала разработка новых технологий на местном авиазаводе. С другой – он без предупреждения заглянул в первый попавшийся ему в Иркутске магазин, а там особого выбора продуктов не было. Народ довольствовался малым.

Вернувшись в Москву, Брежнев дал команду ускорить подготовку пленума ЦК по сельскому хозяйству. Он потребовал представить ему детальную картину положения дел в отрасли, а также конкретные предложения, как вытащить село из ямы.

Сразу скажу: Сельхозотдел ЦК – а им тогда руководил Владимир Карлов – ничего от Брежнева скрывать не стал. Ему доходчиво объяснили, почему колхозы и совхозы за последние годы чуть ли не все стали убыточными. Потому что государство создало неправильную систему распределения средств. С одной стороны, правительство понимало, что без серьёзной механизации и химизации сельское хозяйство никогда не вытащить. И оно на техническое перевооружение села выделило огромные средства. Но кому достались эти деньги? В основном заводам. Но эти заводы, повысив производительность новых тракторов на 15–20 процентов, предложили колхозам приобретать их по умопомрачительным ценам. А где колхозы могли взять эти средства? Другими словами, образовались «ножницы цен».

Эту проблему неоднократно пытался разрулить курировавший сельское хозяйство секретарь ЦК Фёдор Кулаков. Но каждый раз он натыкался на непонимание влиятельного члена Политбюро Андрея Кириленко, который был убеждён, что на село и так тратилось много лишних денег. По его мнению, вся появлявшаяся за счёт поставок на Запад нефти и газа валюта должна была вкладываться в первую очередь в промышленность.

Сам пленум был проведён по новому сценарию. Накануне все члены ЦК получили два толстенных тома. Один состоял из текстов принятых в прошлые годы постановлений партии и правительства по сельскому хозяйству. Второй содержал только голую статистику. После знакомства с двумя томами члены ЦК должны были сами прийти к неутешительному выводу – о неэффективности всех принятых ранее документов. Брежнев рассчитывал, что на самом пленуме народ будет не плакаться, а предлагать разные идеи, а может, даже и толковые программы.

«Доклад Брежнева <на пленуме ЦК>, – рассказывал 9 июля 1978 года в дневнике Анатолий Черняев, – продолжался 20 минут ‹…› Довольно откровенный. Глубинные токи процесса понимаешь, прослушав выступления ‹…› Все приветствовали