Выжить и Заработать - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Глоток чая. Щелчок калькулятора.

Да чтоб ты подавился своим чаем, упырь.

«Но я передам вниз, чтобы не брали попутчиков и запирали техпроходы. Если твой шкаф объявится, оформим его как возвратную тару. А теперь к делу, Кротов. По сводке на сегодняшнюю ночь штормовое предупреждение. Не спрашивай, что за шторм, синоптики народ творческий. Услуга „Приют“ открывается с полуночи. Читай сменные признаки внимательно, свети клиентам в лицо вежливо, конденсат от изморози отличай безошибочно. Пять тысяч за голову, Кротов. В хорошую ночь можно квартальную премию сделать».

Пауза. Ложка звякнула еще раз.

«И да. Про пункт со смертью. Он там не для красоты. Работаем».

Сообщение оборвалось. Я посмотрел на телефон, потом на новый листок на стене.

— «Не для красоты», — повторил я. — Котя, зафиксируй: руководство официально признало, что хотя бы один пункт регламента написан всерьез. Исторический момент.

Из угла глухо булькнуло:

— Опять этот твой барыга… Серьезный жук. Сразу слышно, из девяностых. У нас такой на рынке овощами заведовал, строго все через шестерок передавал, лично никогда…

— Толик, тихо.

За окном мелькнуло движение. По тропинке от девятиэтажки к магазину топал мужик в растянутой майке, целеустремленно, как ледокол.

Я его уже хорошо знал. Судя по траектории и времени суток, шел он за «Жигулевским», и божиться будет, что в последний раз.

Я быстро задвинул банку глубже на полку, прикрыл ее сбоку коробкой из-под чая.

— Сидим тихо, работаем культурно, — шепнул я.

— Понял, шухер, — со знанием дела отозвался Толик и замолк.

Котя запрыгнул в свою дошираковую коробку и свернулся калачиком, всем видом показывая, что вечерняя смена — не его юрисдикция. Его дежурство начнется после одиннадцати.

Я поправил бейджик, глянул на часы. Начало седьмого. До полуночи еще целая мирная жизнь: пиво, сигареты, кефир, «пакет нужен?».

А потом стемнеет, опустятся рольставни, и кто-то подойдет к моему окошку. Подышит на стекло.

И я очень, очень внимательно посмотрю, какого цвета будет след.

Дверь звякнула колокольчиком.

— Добрый вечер! — сказал я мужику в майке самым профессиональным голосом на районе. — Четыре «Жигулевских», как обычно?

— Последний раз, — сказал мужик с тяжким вздохом. — И завязываю!

— Само собой, — сказал я с любезной улыбкой, хотя знал: не завяжет.

Дождь начался в половине первого и сразу взялся за дело всерьез.

Не какая-нибудь интеллигентная морось, а полноценный ливень, который лупил по стальному козырьку с грохотом отбойного молотка. Вода стекала по рольставням, булькала в ливневке и превращала Веретейский тупик в филиал Черных Прудов на выезде.

Я присмотрелся к потокам за бронестеклом. Дождь был, мягко говоря, с нюансами. Крупные капли, тяжело шлёпаясь на железный отлив, не разбивались веером обычных брызг. Они на долю секунды замирали, словно плотные ртутные шарики, а затем с тихим, едким шипением пытались уползти по металлу обратно вверх, словно земля им чем-то не нравилась. Синий свет нашей мерцающей вывески преломлялся в этой водяной стене так, что тени от гаражей на пустыре ломались под какими-то совершенно больными, неевклидовыми углами.

Слава богу, у нас тут стальная дверь и глухие стены. Если бы эта осадочная дрянь проела крыльцо, Директор сто процентов попытался бы повесить ремонт фасада на мою смену. Впрочем, внутренний жабо-бухгалтер всё равно горестно вздохнул: в такой хтонический апокалипсис конверсия случайных покупателей падает ниже ноля. За чипсами в геометрию Лобачевского не ходят.

— Идеальная погода, чтобы сидеть дома и бояться, — пробормотал я.

Магазин превратился в подводную лодку, брошенную на дне черного океана. Только мерный гул холодильников и запах остывшего кофе напоминали, что мы еще на суше.

Я сверился с листком. «Дождь из воды» (во фразочка-то, а?) в перечне метеоусловий значился первым пунктом. Значит, услуга «Приют» официально в силе, касса открыта, ждем гостей.

— Слыш, Денчик, — булькнуло с полки за спиной. — Хороший дождик. Мы с пацанами в такой под козырьком у шиномонтажа сидели. Портвейн, семки, разговоры за жизнь. Романтика!

— У тебя вся жизнь романтика, Толик. Ты вон и сейчас в рассоле по самые уши.

— Не в рассоле, а в этих… как там деловые говорят… апартаментах с панорамным остеклением, — с достоинством поправила банка.

Котя дрых в коробке, свернувшись круассаном. Терминал светился зеленым, в углу экрана висела строчка [УСЛУГА «ПРИЮТ»: АКТИВНА]. Курсор мигал.

Гость появился без пятнадцати час.

Из стены дождя к ночному окошку вышел мужик. Высокий, сутулый, в промокшей насквозь ветровке и кепке, с которой текло, как с водосточной трубы. Подойдя к бронестеклу, он остановился и замер. Идеально ровно, вытянувшись, как солдат на плацу.

Слишком ровно для человека, который только что бежал под ливнем.

— Командир, — голос сквозь стекло дошел глухо, но каждое слово мужик выговаривал с неестественной, отчеканенной четкостью. — Тут. Это. Пере-ждать. Можно? Дождь.

Каждое слово отдельно, с паузами. Так говорят роботы в старых фильмах. Или сущности, которые выучили человеческую речь по разговорнику.

Поясницу знакомо потянуло. Хотя, возможно, это от табурета.

— Минуту, — сказал я в переговорную щель и покосился на красный листок. Так. Пункт первый: конденсат.

— Гражданин, подышите на стекло, пожалуйста.

Мужик не удивился. Вообще. Ни одной лишней эмоции на бледном лице. Он послушно наклонился к бронестеклу, вытянул губы трубочкой и выдохнул. Старательно, долго, как на медосмотре.

На холодном стекле расплылось обычное мутное пятно. Конденсат как конденсат. Никакой черной изморози.

Правда, вместе с пятном сквозь щель лотка в мою сторону потянуло запахом. Резким, ментоловым, концентрированным до слез. Будто мужик сожрал целую плантацию мяты вместе с корнями и закусил упаковкой леденцов от кашля.

Ага. Вот оно. Перегара нет, зато химическая ширма плотности промышленной. Маскирует настоящий запах. Классика. Что там у нас настоящие твари скрывают, тухлятину? Тину? Серу?

— Первый тест пройден, — пробормотал я и перешел к пункту два. Моргание.

Я уставился мужику в глаза сквозь стекло. Он уставился на меня в ответ.

Прошла секунда. Потом пять. Десять…

Мужик не моргал.

Глаза у него были блеклые, чуть навыкате, с красными прожилками, и в желтом свете фонаря зрачки казались какими-то плоскими. Неживыми. Словно кто-то взял кисточку и криво нарисовал их поверх радужки масляной краской.

А моргать пририсовать забыл. В смысле… ладно, проехали.

По хребту пополз колючий холодок. Пятнадцать секунд прошли. Уже двадцать… Дождь молотил по козырьку, мужик стоял и не моргал, и