Светлейший. Первый игемон империи - Сергей Герасимович Митин

и понимал, что ни к чему хорошему «верховники» страну не приведут, то ли сознавал, что перевес сил сегодня на стороне традиционной власти. Граф Генрих Иоганн Фридрих, Андрей Иванович по-нашему, начал действовать настолько тонко, что вскоре практически возглавил «закулисное движение» приверженцев Анны. Он еще активнее привлек к своей игре церковную верхушку (прежде всего в лице Первенствующего члена Православного Российского синода Феофана Прокоповича), а также бывших соратников Петра Великого, оказавшихся не у дел при Петре II и «верховниках». Вместе они «великодушно» отвели от Анны Иоанновны опасность ограничения ее самовластия.

Еще накануне венчания на царство императрица приказала гвардии повиноваться Семену Андреевичу Салтыкову и только ему. После победы Анны Иоанновны он был произведен в полные генералы и назначен заведовать Московской дворцовой канцелярией (а другой из Салтыковых, Василий Федорович, родной дядя Анны, стал московским генерал-губернатором).

И 25 февраля (8 марта) 1730 года Анна Иоанновна разрывает «кондиции». Эта важная акция была организована так, что «представители всего российского дворянства» (среди них было множество гвардейских офицеров) явились во дворец и подали царице челобитную, в которой просили ее принять полное самодержавие, «благорассудно править государством в правосудии и в облегчении податей», а пункты «Кондиций» уничтожить.

Не лишено любопытства, что, когда Анна поинтересовалась мнением растерянных «верховников», те только начали кивать согласно головами. Очевидец замечает: «Счастье их, что они тогда не двинулись с места; если бы они показали хоть малейшее неодобрение приговору шляхетства, гвардейцы побросали бы их за окно». В тот же час Анна публично раздирает «Кондиции» и свое письмо об их принятии. 1 (12) марта 1730 года высшие чины империи и московский люд вторично приносят присягу Анне Иоанновне – как императрице и самодержице всероссийской.

Верховный тайный совет – «за ненадобностью» – упраздняется. Те его функции, которые действительно государству были необходимы, принимает на себя Кабинет министров, в котором доминирует Остерман.

В этот период граф Андрей Иванович достигает вершины своей государственной карьеры. Свою политическую власть во время царствования Анны Иоанновны он делил только с двумя людьми, тоже природными немцами – Эрнстом Иоганном Бироном, фаворитом императрицы, и генерал-фельдмаршалом Бурхардом Минихом.

Как же сложились судьбы «верховников», которые, предательски устранив от власти главного сподвижника Петра Великого, едва не погрузили за два с половиной года великую империю в хаос? По-разному. Но одинаково бесславно.

Наказание Василия Лукича Долгорукова поначалу обещало быть довольно мягким. В апреле 1730 года Анна Иоанновна назначает его губернатором Сибирским, но не успевает он доехать до Тобольска, как нагнавший его офицер зачитывает ему указ императрицы о лишении всех чинов и ссылке в деревню. Летом того же года Василию Лукичу из его поместья приходится переехать в Соловецкий монастырь.

Отец и сын Долгоруковы, Алексей Григорьевич и легкомысленный Иван Алексеевич, были в апреле 1730 года, одновременно с Василием Лукичем, сосланы вместе с семействами в тот самый Березов, где несколькими месяцами ранее скончался погубленный ими князь Меншиков. Алексей Григорьевич скончался там в 1734 году, участь же Ивана Алексеевича была еще ужаснее: в 1737 году императрице в Санкт-Петербург поступил донос тобольского подьячего о том, что ссыльный князь Иван, ведущий «жизнь небедную и вольную», предается кутежам и в подпитии хвастает местным людям о столичном житии, а главное – «лает непристойные и злодейственные ложные слова» об императрице Анне Иоанновне и ее обер-камергере Эрнсте Бироне.

«Слово и дело государево!» крикнуто – в 1738 году начинается следствие. Ивана Долгорукова доставили в Шлиссельбург, где под пытками, к удивлению следователей, он поведал даже о подложном завещании Петра II (и о собственной роли в его составлении, и о роли отца и других родственников). Уже этого было бы более чем достаточно… По обвинению в государственной измене 8 ноября 1739 года он был казнен четвертованием на Красном поле в Новгороде (с этой казни начинался наш рассказ) вместе с его дядьями.

Дмитрий Голицын, несмотря на то что именно он придумал злополучные «кондиции», после ликвидации Верховного тайного совета, в отличие от Долгоруких, не был даже сослан. Не исключено, что его участь смягчил тот бесспорный факт, что именно он предложил возвести Анну Иоанновну на трон. Поэтому Д. М. Голицын остался и членом Сената и спокойно проживал в своем имении Архангельское под Москвой до 1736 года, когда фортуна все же отвернулась от князя. Сначала под следствие попал его зять, замысливший заговор против государыни, а затем был арестован в возрасте 70 лет и Дмитрий Михайлович, как причастный к заговору. Он был заключен в Шлиссельбургскую крепость, где вскоре скончался (поговаривали, что князь был тайно умерщвлен).

Из стана «верховников», сановных лжецов и предателей Меншикова, дольше всех, пожалуй, играл в прятки с судьбой Остерман. В годы царствования Анны Иоанновны он занимал несколько важнейших государственных постов, в 1730-м вознагражден ею графским достоинством за заслуги в борьбе с влиянием «верховников». А после ее смерти, в 1740–1741 годах, даже стал на короткое время «некоронованным императором» России. Однако очередной дворцовый переворот, совершенный при помощи гвардии, положил конец и его карьере.

После воцарения Елизаветы Петровны граф незамедлительно был арестован и предан суду. Первое обвинение, предъявленное Остерману, заключалось в том, что он, подписав в 1727 году завещание Екатерины Первой и присягнувший исполнить его, свой долг не исполнил. Ведь в завещании было прямо указано, что по смерти Анны Иоанновны и «десцентов ее» (то есть прямых наследников) на престол должна взойти Елизавета Петровна «и десценты ее». Разумеется, Елизавета не могла простить графу его «забывчивости», в результате которой дочери Петра Великого путь к трону пришлось прокладывать себе гвардейскими штыками. В вину Остерману вменялось и сочинение манифеста о назначении наследником престола принца Иоанна Брауншвейгского. Всплыло и то, что он советовал Анне Леопольдовне выдать Елизавету за какого-нибудь иностранного «убогого» принца. «Русская партия», пришедшая с Елизаветой, не забыла Остерману и щедрость, с которой он при Анне Иоанновне раздавал государственные должности иноземцам, как оттирал отовсюду и даже преследовал коренных русских дворян.

В итоге Особой комиссией, в которую входили граф Ушаков, князь Трубецкой, генерал Левашов, князь Куракин и тайный советник Нарышкин, Остерман был приговорен к казни колесованием.

18 января 1742 года графа привезли на Васильевский остров, к месту казни, в простых крестьянских санях, в овчинной шубе и войлочном мужицком колпаке… Несколько гвардейских полков и толпы петербуржцев окружали эшафот. Остермана внесли на него на носилках (в заключении у него разболелась нога), усадили на стул, сняли колпак и парик. Затем опустили головой на плаху. Начали читать приговор, палач поднял топор…

На диво глазеющим, седой старик хранил ледяное спокойствие. Но он знал и об обещании, данном Елизаветой в ночь восшествия на престол перед иконой Спасителя – не казнить