Светлейший. Первый игемон империи - Сергей Герасимович Митин

никого во все свое царствование смертной казнью. И о том, что сам приговор был нужен лишь для публики – поскольку «так требует справедливость», сказала императрица, при этом оговорившаяся, что ей «жаль жестоко поступать со столь знаменитым старцем».

Он знал, что палач отведет топор в сторону и опустит при объявлении высочайшего прощения. Елизавета Петровна заменила смертную казнь пожизненной ссылкой (и для Остермана, и для других привезенных к площади 12 коллегий виновных вельмож). Граф был лишен всех званий, должностей, наград и титулов. Лишен и всех «прав состояния», а состояние Остермана под конец его карьеры было обширным – несколько домов в Санкт-Петербурге и Москве, немало земель с крепостными и деревень под Москвой и в Лифляндии.

Остермана увезли в то самое Березово, где еще стояла выстроенная его жертвой, Александром Меншиковым, церковь, в которой графу предстояло во многом каяться перед Всевышним.

Андрей Иванович Остерман с женой прожил в Березове пять лет безвыездно, страдая от подагры. Умер 21 мая 1747 года. Его могила на Березовском погосте сохранялась долгое время и была утеряна только в XX веке.

Сияющая дорога к беде

Изучая дальнейшую историю Российской империи, нельзя не заметить, что урон, нанесенный державе устранением Меншикова, не исчерпывался двумя с половиной годами царствования беспечного мальчика и всевластия бездеятельного Верховного тайного совета. Целое десятилетие царствования Анны Иоанновны, которое едва ли произошло бы, останься Меншиков при власти, было ознаменовано скорее деградацией государственного управления, внешней и внутренней политики, депрессией во всем российском обществе, нежели прогрессом или важными победами. Бироновщина навсегда стала обозначением иностранного засилья в государственной жизни.

Российские историки, оценивавшие царствование Анны Иоанновны по свежим следам, единодушно рисуют Эрнста Иоганна Бирона, фаворита Анны, привезенного ею из Курляндии, как злого гения России – властителя крайне невежественного и корыстолюбивого. Убежденный русофоб Бирон, по свидетельству многочисленных авторов, видел свою задачу (как, впрочем, и Остерман, пусть оба и ненавидели друг друга) в обеспечении иноземцам господствующего положения в русском обществе и государстве. Казнокрадство небывалых масштабов, крайняя суровость как во взимании податей и с крестьян, и с русских дворян-помещиков, так и в размахе массовых казней, повергало русское общество в оцепенение.

Империей в то десятилетие управляли немецкие министры. Хотя Остерман или Миних выдвинулись на важные посты еще при Петре Великом, теперь они начали лидировать в лагере тех, кто был явно не на уровне петровских задач и традиций. При Петре иноземцы продвигались по службе, если проявляли выдающиеся навыки и дарования, теперь же иноземное происхождение само по себе становилось знаком «годности».

При Меншикове это было бы принципиально невозможно: уж кто-кто, а Александр Данилович прекрасно помнил, как после позорного поражения под Нарвой в первую кампанию Северной войны Петр повелел ускорить обучение офицерского состава из «коренных русаков» и комплектовать полки преимущественно ими. И не ошибся – как только большая часть офицеров и генералов стала русской, в Северной войне произошел «великий перелом». Разумеется, и Меншиков, вклад которого в разгром шведской империи был колоссален, это прекрасно понимал. Ни Остерман, ни граф Левенвольде, будучи людьми сугубо штатскими, не были тому свидетелями. Как знать, может быть, их искренне восхищала остзейская аккуратность Бирона, с которой «распиливалась» русская имперская казна. При этом фаворит Анны Иоанновны умело изображал поддельное уважение к православным обрядам. Чтобы замаскировать целенаправленное создание сети «агентов влияния» и построение «глубинного немецкого государства» параллельно русским институтам, Бирон вводит в кабинет министров Бестужева-Рюмина из старой русской знати, заявляя, что так стремится обуздать русофоба Остермана. Демонстративно поддерживает в Малороссии Шаховского, выступившего против Миниха. Чтобы отвести от себя подозрения в казнокрадстве, Бирон неоднократно публично отказывался от денежных даров как от государыни, так и от коллег. Подношения такого рода были тогда обыкновенным делом, но ему важно было прослыть бессребреником – лучшее прикрытие для коррупционера. А между тем один из первых русских историков (и один из младших сподвижников Петра Великого), В. Н. Татищев, весьма аргументированно обвиняет Эрнста Иоганна в эксплуатации лучших горных заводов России, да и практически всех русских промыслов в свою пользу. Через Мануфактур-коллегию во главе со ставленником фаворита, по убеждению историка, в западноевропейские банки выводились колоссальные суммы.

Ущерб от деятельности Бирона, Остермана, Курта Шемберга, а также многочисленных управляющих, поставленных ими на заводах, рудниках, мануфактурах и в промысловых департаментах (самые известные из них – Фохт и Бланкенгаген, но было много и иных – саксонцев, остзейцев, пруссаков) не поддается даже приблизительному определению.

Могли ли все это предвидеть радетели за «древнюю русскую славу» Голицыны и Долгоруковы, сооружая свой капкан для Меншикова, настоящего – по духу – наследника Петра Великого?

Желал ли граф Остерман, когда-то верный слуга Петра Великого, увидеть воочию все то, что сотворят с империей его коллеги «верховники», а позже – соплеменники Бирона? Понимал ли он, планируя свои первые интриги за спиной Меншикова, чем в итоге они обернутся?

Едва ли. Но история не терпит сослагательного наклонения. И как нам сообщает духовидец Данте, историк «неземной истории»:

«Кремнистая тропинка в ад, на которую я вступил, слепила глаза.

– Что это? – спросил я своего бесплотного проводника.

– Это дорожка вымощена благими намерениями, – сообщил он.

– Поэтому она такая ровная и так сияет? – спросил я.

– Да, но дело не только в этом, – отвечал мой спутник. – Ее укладывали Марк Витрувий Поллион и Филиппо Брунеллески».

Витрувий был великим теоретиком архитектуры, Брунеллески – выдающимся зодчим эпохи Возрождения, но никакое техническое мастерство создателей не может скрасить той единственной страшной точки, куда приведет путника такая дорога.

На русский язык это место из черновика «Божественной комедии» переводится обычно короче: «Благими намерениями дорога в ад вымощена». Думается, что самые великие строители государства Российского, такие как Петр I и Александр Меншиков, не принимали участия в укладке этой дороги – широкой, ослепительно сияющей, но ведущей к бедам. Они строили другую.

Эпилог

Императору – столицы,

Барабанщику – снега.

М. Цветаева

Эти слова из стихотворения Марины Цветаевой, написанного в тяжелом, чудовищно-непонятном и переломном для России 1918 году, как нельзя лучше отражают судьбу Александра Даниловича Меншикова.

Да, императоры, которым так преданно и верно служил Александр Данилович обрели не снега, а свои столицы.

Император Пётр Великий создал великий город, ставший столицей империи, и вместе со своей женой – императрицей Екатериной – покоится под сводами Петропавловского собора в городе, носящем его имя. Его внук император Петр ll похоронен в Архангельском соборе Московского Кремля – древней столицы России. Каждый из них