Голубиная книга: истоки и смысл - Василий Николаевич Мочульский

царь; вкруг того древа пшеница белояра – то твое воинство; вкруг пшеницы нива ржаная сильна – то православные христиане»[470]. Данное символическое изображение, превратившееся в загадку вследствие забвения символического смысла, выражает здесь идею государства, что составляет лишь частный вид того символического значения Мирового древа, которое употребляется в символике для выражения общей идеи человечества. Таким образом, в самой легенде Соломоновой толкование символического древа не выходит из круга христианской символики и принятого значения. Отсюда мы еще с большим правом заключаем, что в основе сна о древе в стихе о Голубинои книге лежит не легенда Соломона или какое-либо произведение из цикла Соломоновских сказаний, а лежит известный нам символический образ Мирового древа с птицей на его вершине. Забвение прямого смысла указанного символа и повело к его искусственным толкованиям; а популярность легенды Соломоновой, бывшей, так сказать, под руками, дала при этом толковый материал забытому христианскому символу. Такое искусственное приспособление легенды Соломоновой к готовому символу могло, очевидно, произойти в позднее уже время, что вполне согласуется с теми показаниями, что апокрифические сказания о Соломоне появляются на Руси не ранее XV в.[471] Но, несмотря на позднее приспособление содержания легенды Соломоновой к толкованию готового, существовавшего уже заранее символа, тем не менее, это приспособление оказалось на столько удачным, что по нему мы легко можем воспроизвести первоначальный смысл самого символа. Отношения Соломона к Соломониде Волотовне, положенные в основу толкования сна, указывают, что символический образ древа в своем прототипе должен был выражать известные отношения между двумя лицами. Между тем употребление символического древа для выражения приязненных отношений между собою двух лиц совершенно неизвестно в символике; и наоборот, известен символический образ древа для выражения борьбы Правды и Кривды. Это-то символическое изображение борьбы Правды и Кривды в виде символического древа с птицей на верху и легло в основание, по моему мнению, сна о древе в стихе о Голубиной книге. Сложность идеи, отсюда разложение символического образа на части и происшедшее затем смешение символических образов Правды н Кривды – все это само по себе повело к забвению первоначального библейского смысла, кроющегося в данном символе, а это забвение, в свою очередь, открыло доступ свободным толкованиям, которые вносили в готовую рамку символического изображения новый материал, заботясь при этом исключительно лишь о внешнем приспособлении этого привнесенного материала ко всем чертам готового символа, нарушая при этом правильное соотношение между собою частей взятого символа, очевидно, вследствие того же забвения первоначального основного смысла этого символического изображения.

Итак, во сне о древе стиха о Голубиной книге, под искусственным позднейшим покровом, скрывается, по моему мнению, тот же самый библейский мотив о борьбе Правды и Кривды, который выражается и во сне о Правде и Кривде и повторяется лишь потому, что облекся в иную символическую форму. Случившаяся позже под руками легенда Соломонова совершенно затемнила значение этого символического сна и сделала его в стихе о Голубиной книге, этой опоэтизированной сокращенной Библии, по-видимому, совершенно лишним, не вяжущимся с общим строем и содержанием целого стиха о Голубиной книге.

То, что я сказал о данном сне в стихе о Голубиной книге, еще в большей степени может относиться к тому же сну в «Повести града Иерусалима», или, иначе, в «Иерусалимской беседе». Эта последняя еще более затемнила первоначальный смысл символического древа, придав ему, с одной стороны, двойное символическое значение, а с другой – расширив толкование внесением нового материала из той же Соломоновой легенды. Двойственность символического значения сказалась в данном случае в том, что одно и то же символическое древо с кречетом белым на его вершине является то в значении церкви; причем кречет белый символически означает или самое церковь – Святая Святых, или Соломона, имеющего построить эту церковь; и снова то же символическое древо употреблено здесь для выражения отношения Соломона к Соломониде Волотовне; причем белый кречет есть, несомненно, сам Соломон, а что у кречета на ногах колокольчик золотой, то есть Соломонида, на которой Соломон имеет жениться. В этих отношениях, выраженных символически в виде древа с птицей наверху, скрываются, по моему мнению, как я об этом уже выше сказал, библейские отношения Правды и Кривды, затемненные в позднейшее время Соломоновой легендой до неузнаваемости. Колокольчик на ногах кречета, указывая на победное значение этой символической птицы, также, по моему мнению, указывает на основное – библейское – значение рассматриваемого нами символического изображения. Сообразно с расширением значения символического древа увеличилось и самое толкование этого сна в «Повести града Иерусалима». Кроме эпизода женитьбы Соломона на дочери египетского царя[472], в этом толковании вставляется также эпизод о церкви Святая Святых, построенной Соломоном, заимствованный из той же Соломоновой легенды. Таким образом, запутанность текста, сказавшаяся в сне «Повести», – с одной стороны, увеличение материального содержания – с другой, ясно указывают на более позднее время его поделки не только по отношению к первоначальному смыслу рассматриваемого нами символического изображения древа, но даже и по отношению ко сну, выраженному в стихе о Голубиной книге. В поздней поделке и переделке символического сна в «Повести» убеждают нас также и те позднейшие, чисто русские приурочения, которые мы замечаем в этой «Повести». Они выразились: 1) в указании на святорусскую землю; 2) в сравнении птицы «таврук» с русской галкой; 3) в указании на Ильмень-озеро, и наконец, 4) в перенесении на Русь начального града Иерусалима с упоминанием при этом церкви Софии Премудрости Божия, в чем выразились, как об этом выше замечено, чисто русские и притом – местные новгородские представления и интересы. Эти позднейшие приурочения, замечаемые вообще в «Повести града Иерусалимского», и явно позднейшая поделка сна о древе, сказавшаяся в искусственном осложнении этого символического сна, дают полное право согласиться с мнепием А. Веселовского, что «Повесть града Иерусалима», иначе «Беседа Иерусалимская» есть не что иное, как только видоизменение Глубинной книги, еще теперь сохранившееся в форме духовного стиха и записанное старинными грамотеями в прозаическом пересказе рукописей[473], а вместе с тем дают достаточное основание не согласиться с мнением Ф. Буслаева, будто «Повесть града Иерусалимского» составляет переходный средний термин между апокрифическими источниками и стихом о Голубиной книге[474]. Помимо анализа и сопоставления содержания стиха и «Повести», опровержением взгляда Буслаева могут служить даже чисто внешние данные, наблюдаемые главным образом во сне о древе. Сон о древе, как известно, встречается лишь в одном списке стиха и в «Повести града Иерусалима»; причем в «Повести» этот сон помещен в начале, а в стихе – в конце, вслед за сном о Правде