Голубиная книга: истоки и смысл - Василий Николаевич Мочульский

рече царь Волот: “А мне ночес много виделось… С тое страны восточныя восходит лучя солнца краснаго, осветила всю землю светорусскую, а в другую сторону полуденную вырастало древо кипарис, серебреное корение, и ветви у древа все золото бумажное; поверх того древа сидит птица кречет белой, на ногах у нево колокольчик. Кто мне про сей сон может сказать и его отгадать?” Толкует его Давыд: “Во втором на десять году у меня царя Давыда родитца сын Соломон, а у тебя родитца дщер Соломонида Волотовна, а еще ныне во утробе нет. А что с тое страны восточные восходит луч солнца красного, осветит всю землю светорусскую, то будет на Руси град Иерусалим начальный; и в том граде будет соборная и апостольская церковь Софии Премудрости Божия, о семидесяти верхах, сиречь, Святая Святых. А что у древа ветвие золотое, то будут паникадилы поставлены, а ветвие бумажное, то свещы на паникадилах поставлены будут пред чюдным образом. А что с тое страны полуденныя вырастало древо кипарис, корение сребреное, то у меня будет сын царь Соломон премудры, и он сожиждет Святая Святых, то есть кречет белы; а что у кречета колокольчик золотой – у твоей царицы родитца дочь Соломонида, а моему сыну Соломону у тебя на твоей дочери женитца и твоим царством ему владеть будет”»[450]. Изложенный только что сон о древе в «Беседе Иерусалимской», по мнению А. Веселовского, дополняет то же сновидение в стихе о Голубиной книге[451]. Но при этом, подобно Буслаеву, который признает, что толкование сновидения в «Повести града Иерусалима» несколько перепутано[452], Веселовский также находит, что последовательность текста в этом сновидении, очевидно, спутана, и вместе пострадала прозрачность символики[453]. Следуя Буслаеву, Веселовский восстановляет текст сновидения следующим образом: «А что с тое страны восточныя восходит луч солнца красного, осветит всю землю светорусскую, то будет на Руси град Иерусалим начальный; а что с тое страны полуденныя выростало древо кипарис, корение сребреное, (то) в том граде будет соборная и апостольская церковь Софии Премудрости Божия, о седмидесяти верхах, сиречь, Святая Святых. А что у древа ветвие золотое, то будут паникадилы поставлены, а ветвие бумажное, то свещы на паникадилах поставлены будут пред чюдным образом. (А что поверх того древа сидит птица кречет белый), то у меня будет сын царь Соломон премудры, и он сожиждет Святая Святых… а что у кречета колокольчик золотой – у твоей царицы родитца доч Соломонида, а моему сыну Соломону у тебя на твоей дочери женитца и твоим царством ему владеть будет»[454]. Как бы ни было остроумно подобное восстановление текста, тем не менее, ни Буслаев, ни Веселовский за неимением документальных данных не поручатся, что такое восстановление текста вполне верно и лишено произвола. Отсюда само собою вытекает, что и выводы, сделанные на основании правдоподобных, но не действительных данных, будут иметь относительную лишь ценность. Не удовлетворившись таким образом и «Беседой Иерусалимской», которая не только не разъясняет дела, но, согласно отчасти с мнением упомянутых ученых – Буслаева и Веселовского, еще более запутывает его, и, не особенно веря в абсолютную непогрешимость восстановляемых текстов при отсутствии прочной основы, я остаюсь пока при прежнем своем недоумении относительно сна о древе в стихе о Голубиной книге. Следуя обычной своей манере, я и в данном случае обращусь за разъяснением дела к апокрифической «Беседе трех святителей» как непосредственному источнику стиха. Так как во сне о древе стиха о Голубиной книге я признаю две самостоятельные части: символический образ древа и его толкование, то чтобы установить в данном случае правильное соотношение между символом я сго толкованием, я нахожу важным и необходимым указать на все случаи употребления символического древа в «Беседе» и на те разнообразные толкования этого символа, которые встречаются в ней и которые, если и не уяснят нам окончательно сна о древе в стихе, то по крайней мере дадут объяснение некоторым чертам его, а главное – дадут возможность установить более или менее правильный взгляд на сновидение о древе в стихе о Голубиной кпиге. Начнем с более обычного употребления и значения символического древа в «Беседе». В списке «Беседы» XVII в. Соловецкой библиотеки, изданном Карповым в азбуковниках, мы находим такой вопрос: «Стоит древо злато, а на нем листвие златое, а под тем древом лохань, и прелетает голубь и листвие щиплет и мечет в лохань. Лохан не полна, а листвие не убывает? О. Древо – вселенная, а листвие – люди на земли, а голубь – смерть, а лохань – земля. Людей в землю кладут, людей в земли не прибудет, а людей на земле не убудет». В таком же виде и с таким же значением символическое древо встречается и в списке «Беседы», изданном Пыпиным в «Пам. стар. рус. лит.», в вып. 3, где на с. 172 мы читаем: «В. Что есть, стоит древо цвету полно, под ним корыты, а на древе сидит голубь и цвету урвавши в корыто мещет, цвету не умаляется, а корыто не наполнится? О. Древо – земля, и цвет – людие, а корыты – мо(г)илы, а голубь – смерть». В несколько измененном виде, хотя с тем же самим применением, является этот символ древа и во 2‐м списке «Беседы», изданном Тихонравовым в «Пам. отр. рус. лит.», т. II. Здесь на с. 437 мы встречаем вопрос: «Стоит дуб без ветвия и без корения, и прииде к нему нехто без ног и возмет ево без рук, и зарежет его без ножа, и съест его без зуб. О. Дуб – человек, а приидет к нему смерть без ног и зарежет без ножа». Во всех указанных трех случаях употребления символического древа – в существе символ остается один и тот же: это древо с листьями или без листьев, символически означающее Вселенную, и голубь, сидящий на древе, понимаемый также символически как смерть. Толкование символического древа – дуба в смысле человека, данное в списке Тихонравова, нисколько не изменяет существа символики, так как более широкое понятие вселенной – макрокосм – заменяет более узким понятием – микрокосмом. Остальные черты, являющиеся в указанных изображениях символического древа, есть, несомненно, лишь аксессуары, вызванные в данном случае символическим толкованием голубя и общим представлением смерти. Перейдем теперь к другому употреблению того же самого символического древа, замечаемому в «Беседе». В списке, изданном Вяземским под № 4 в «Пам. древ. письменности», в. I, 1880 г., на с. 121 мы читаем: «Вопрос. Стоит древо без ветвиа и без корениа