Голубиная книга: истоки и смысл - Василий Николаевич Мочульский

на восьмую тысячу как на последнее время действительно согласуется с тем страшным призраком, к которому русское общество постепенно подготовлялось и который беспокоил умы всех страшною мыслью о скорой кончине мира, которую ждали с концом седьмой тысячи лет – в 1492 году. Этот мрачный призрак создан был, впрочем, не русским умом, а зародился еще с самых первых времен христианства и перешел к нам с Востока. Одно место в известном послании Варнавы о преобразовательном значении семи дней творения в отношении ко времени всего существования мира[438] дало некоторым повод предполагать кончину мира сначала с концом шестой, а потом – седьмой тысячи. В конце II и в начале ІII в. эту же мысль высказал и Преней: «Во сколько дней создал мир, чрез столько же лет последует и кончина его», – говорит он в одном из своих сочинений»[439]. Эта же мысль последовательно проводилась и в дальнейшие века[440]. По окончании шестой тысячи пытливые гадания перенесены были, как на Востоке, так и на Западе, на семитысячный год. Никифор Каллист, историк половины XIV в., в своем синаксаре на мясопустную неделю, известном у нас уже в XV в. (на него ссылается и Иосиф Волоцкий), прямо выражает мысль современников о светопреставлении: «Глаголется же, яко седьми тысящ лет будет приход его» (Иисуса Христа). Мнение о семитысячном существовании мира, распространенное в Греческой церкви, через переводы церковной письменности перешло и к нам. Оно встречается уже в довольно древних памятниках, а в XIV в. и особенно в XV в. делается почти всеобщим[441]. Мнение это разделяли святители Фотий и Филипп[442]; его не чужды были Геннадий и Иосиф Волоцкий[443]. Если мыслью о кончине мира были заражены лучшие умы тогдашнего времени, то нечего и говорить о массе народа, который весь проникся этой мыслью и с трепетом ожидал появления Антихриста, а с ним и полного господства Кривды на земле. Страх этот еще более поддерживался историческими обстоятельствами, которые, казалось, вторили общему мрачному настроению. Старые города Новгород и Псков в начале XVI в. под давлением Москвы теряли свои вольности, и новые крутые порядки московские естественно казались признаками антихристова пришествия. Вот как жалуется псковский летописец на первых наместников московских: «У наместников, – говорит он, у тиунов их и дьяков – Правда, крестное целование взлетела на небо, а Кривда начала между ними ходить; были они не милостивы к псковичам, а псковичи бедные не знали суда московского; наместники пригородные торговали пригорожанами, продавали их великим и злым умышлением, подметом и поклепами; приставы наместничьи начали брать от поруки по 10, 7 и 5 рублей, а кто из псковичей сошлется на уставную грамоту великого князя, как там определено, по чему брать с поруки, того убьют; от их налогов и насильства многие разбежались по чужим городам, бросивши жен и детей; иностранцы, жившие во Пскове, и те разошлись в свои земли, одни псковичи остались, потому что земля не расступится, а вверх не взлететь»[444]. Другое подобное же свидетельство мы находим в повести о создании и о взятии Цареграда, где составитель говорит, что греки утешаются ныне благоверным и вольным царством и царем русским; но в то же время замечает, что и в Русском царстве мало правды, с падением которой упало царство Греческое. Составитель приводит при этом следующее суждение о русских, слышанное им будто бы от какого-то латинянина: «Велика милость Божия на земле их; но если бы к той вере христианской да правда турецкая была, с ними бы ангелы беседовали»[445]. Итак, приведенные свидетельства, относящиеся к концу XV и началу XVI в., в достаточной степени выясняют плачевное положение тогдашнего русского общества, страдавшего от насилий и всякой неправды вообще, что еще более усиливало беспокойство умов, настроенных ожиданием кончины мира. Ввиду такого возбужденного состояния умов, ввиду исторических данных, которые поддерживали и увеличивали общественное возбуждение, я и готов признать некоторое отражение всех этих обстоятельств в стихе о Голубиной книге, выразившееся лишь в одном списке – в упоминании и указании на памятную восьмую тысячу лет. Впрочем, я должен сказать, что упоминание восьмой тысячи встречается также и в некоторых списках «Беседы трех святителей». Так, в списке XVII–XVIII вв., изданном Пыпиным, и в списке, изданном Вяземским под № 1, мы находим такой вопрос: «Вопрос. Что есть осмая тысеща настанет а конца света не будет. Ответ. Осьмыи собор соберется всякая душа пред богом станет»[446]. В IV списке Вяземского мы читаем: «Вопрос. Сколко в семи тысящах месяцов: [447].

Эти мелкие вычисления, касающиеся седьмой (8‐й т.) тысячи лет, также говорят о том страшном призраке, который тяготел в конце XV и начале XVI в., и который побуждал умы к точным вычислениям предсказанной кончины века. Но так как упоминание седьмой (или 8‐й т.) тысячи лет в «Беседе» встречается в самом ограниченном количестве списков (в 3‐х списках), и притом поздних, то это упоминание в «Беседе» могло быть так же, как и в стихе, позднейшей вставкой, заимствованной из одного и того же источника. Но, признавая отражение исторических обстоятельств в рассматриваемом вопросе стиха, я совершенно отрицаю мнение, что самый аполог о Правде и Кривде вызван и возник под влиянием этих обстоятельств, и признаю, что сущность аполога о Правде и Кривде имеет чисто библейскую основу, как и весь вообще стих стоит на библейской почве. Указание на Правду, взлетевшую на небо, и Кривду, основавшуюся на земле, в устах псковского летописца я признаю готовой цитатой – готовой фразой, успевшей принять саркастический оттенок. Очевидно, начитанному летописцу известен был библейский символический язык, да и, кроме того, можно и должно допустить, что библейский мотив о борьбе Правды и Кривды, важный по своему значению, был слишком популярен среди крещеного люда.

Кроме библейского мотива о борьбе Правды и Кривды, относящегося к толкованию Апокалипсиса и отчасти Евангелия Иоанна, в двух списках стиха к этому мотиву присоединяется также перечисление грехов, коим есть и коим нет никакого покаяния. Связь мотива о борьбе Правды и Кривды с вопросом о грехах ясно указывает на конечные судьбы мира, когда будет окончательное торжество Правды и когда – во имя той же Правды – грехи людей будут взвешены и получат возмездие. А это указание также приводит к мысли, что и в данном случае, как и в апологе о Правде и Кривде, стих имеет дело главным образом с Апокалипсисом и его толкованием. Так, в