Голубиная книга: истоки и смысл - Василий Николаевич Мочульский

Какоим грехам покаянье есть,

А которым грехам покаянья нет?

Как бы всим грехам прощенья есть;

Трем грехам великое тяжкое покаяние:

Кто блуд блудит с кумой крестовыя,

Кто во чреви симяна затравливает,

Кто бранит отца со матерью;

Хоть и есть грехам тым покаяние,

Приложить труды надо великии

Самому Христу, царю небесному.

Кто ж охулит Святого Духа Божия,

Тому греху нет покаяния —

Ни в сем свети, ни в будущем.

Несколько иначе это передается в списках Варенцова:

Братцы, всем грехам покаянье есть,

А этыям грехам покаянья нет:

Который бранит, братцы, Свята Духа,

И который бранит отца со матерью,

И который во утробы плод запарчивает,

И кой грешит кум с кумой крестовою —

Этым грехам покаянья нет (4а и 4b).

В указании хулы на Святого Духа как на грех, которому нет покаяния, стих следует Евангелию, где говорится: всякий грех и хула простятся человекам; а хула на Духа не простится человекам. И если кто скажет слово на Сына человеческого; простится ему; если же кто скажет на Духа Святого; не простится ему ни в сем веке, ни в будущем (Матф. 12, 31–32). Что же касается остальных грехов, перечисляемых здесь, то указание на блуд вообще мы находим также в некоторых списках «Беседы». Так, в болгарских списках: 1) изданном Новаковичем и 2) в списке, находящемся в Котельском сборнике, хранящемся у М.С. Дринова, мы находим такой вопрос: «Бега ле ангель оть телесного смрада? О. Рече: Не бега аг҃гель оть телесного смрада, ами оть душевного. В. Оть кои трех наи бега аг҃гель? О. Рече: Оть чуждого неприличного блуда бегаль аг҃гель три погледе место далеко и плаче». В списке Григоровича также перечисляются грехи, от коих погибает человек, между которыми упоминается и блуд. Очень может быть, что упоминаемые в стихе грехи: вытравливание плода и грех с крестовой кумой – вызваны общим представлением блуда, данным «Беседой». Но возможно также предположить, что в указанных грехах, за неимением прямых книжных источников, скрываются общественные русские недуги, которые довершали собою мрачную картину русской общественной жизни в памятную эпоху чаяний Антихриста. А так как эта эпоха запечатлелась в стихе указанием на восьмую тысячу, т. е. конец XV и начало XVI в., то к этой именно эпохе и можно относить ту общественную характеристику, какую представляет стих в данном случае, перечисляя и подчеркивая тяжкие грехи, с трудом доступные покаянию, по одному списку, и совершенно – неискупимые – по другому.

Закончив вопрос о Правде и Кривде, я прихожу к следующим выводам:

1. Аполог о Правде и Кривде в стихе о Голубиной книге в основе своей заключает библейское изображение борьбы Христа с диаволом, каковой мотив развит Евапгелиями и главным образом Апокалипсисом.

2. Символическое изображение библейского мотива о борьбе Правды и Кривды заимствовано стихом из ближайшего и непосредственного своего источника – апокрифической «Беседы трех святителей».

3. Торжество Кривды на земле, допускаемое некоторыми пересказами стиха, произошло вследствие неправильного толкования символического изображения – при забвении основного библейского смысла.

4. Видимое, однако ж, торжество Кривды на земле стих понимает не как победу Кривды над Правдой, а понимает совершенно в библейском смысле – как мудрое попустительство Божие.

Перейдем далее к рассмотрению сна о древе в стихе о Голубиной книге. Сон о древе встречается лишь в двух пересказах стиха под № 81 и 4а, которые представляют собственно незначительные вариации одного и того же списка. Таким образом, этот сон встречается собственно в одном лишь списке стиха и следует непосредственно за сном о Правде и Кривде. Содержание его следующее:

Мне царю Волонтоману

Мало спалось, много во сни виделось:

Как в моем ли было зеленом саду

Вырастало деревцо сахарное;

Из далеча из чиста поля

Прилетала пташечка-малёшечка,

Садилась на деревцо сахарное,

Распущала перья до сырой земли:

Уж ты можешь ли, царь, про то ведати,

Про то сказать и мне поведати,

Я люблю тебя, царя, пожалую.

Им ответ держал премудрый царь (Давыд Евсеевич).

Как тебе царю Волонтоману

Мало спалось, – грозно во сне виделось,

В твоем ли было зеленом саду,

Вырастало деревцо сахарное:

У твоей царицы благоверныя

Народится дочь Саламидия.

Из далеча из чиста поля

Прилетала пташечка малёшечка,

Садилась на деревцо сахарное,

Распущала перья до сырой земли:

Как моя царица благоверная

Родит сына Соломона,

А этому сыну моему

На твоей дочери женату быть.

Как теперь у нас и в зачатье нет,

Тому пройдет времени тридцать лет,

Тогда сны-то наши сбудутся,

Тогда дети наши народятся,

По возрасту вместе сойдутся (81).

В этом сне легко заметить две составные и, видимо, самостоятельные части. Первая часть представляет следующее символическое изображение: в зеленом саду стоит дерево, а на нем сидит птица, распустившая перья по всей земле. Вторая часть заключает в себе толкование этого символического изображения.

По этому толкованию: зеленый сад – благоверная царица – жена Волонтомана; вырастающее деревце сахарное – нарождающаяся дочь Саламидия; пташечка-малёшечка, севшая на деревцо и распустившая перья до сырой земли, – Соломон, который имеет еще народиться и который женится на дочери Волонтомана. Вникая в соотношение этих двух частей, прежде всего замечаем их несоразмерность и неполную гармоничность. Простому символическому образу, который выражен здесь, очевидно, не во всей своей полноте, дается довольно сложное толкование, которое или устанавливает искусственные параллели, или даже совершенно не находит себе параллелей в символическом изображении. Эти искусственные отношения, эта неполная гармоничность, естественно возбуждают недоумения, которые так же легко могут повести к недоразумениям. Для разрешения этих недоумений обратимся прежде всего к «Беседе Иерусалимской», или, иначе, к «Повести града Иерусалима», как это делает Ф. Буслаев, который слишком большое значение придал этой статье в вопросе о Голубиной книге[448], и как поступил А.Н. Веселовский, который отодвинул эту «Повесть» на второй план, признав ее лишь видоизменением Голубиной книги, еще теперь сохранившимся в форме духовного стиха и записанным старинными грамотеями в прозаическом пересказе рукописей[449]. В «Беседе Иерусалимской» этот сон о древе, который, заметим кстати, помещен здесь не в конце, а в начале, излагается следующим образом: «И